В то время как командование уточняло вопросы взаимодействия, Набатов то и дело выходил из блиндажа. Ему хотелось в беспорядочной автоматной трескотне услышать ответ на вопрос, который не давал ему покоя. Ему казалось, что на переднем крае сегодня все так же, как было вчера и неделю назад. «Может быть, немцы и не помышляют ни о каком наступлении? Вдруг я недостаточно проверил? — думал он. — А как еще проверять? Показал один, подтвердил другой».
Стрелки часов разделили циферблат пополам: шесть часов. Но противник молчал.
Набатов слышал, как стучит его сердце. Он уже не смотрел на часы, как все находившиеся тут, в блиндаже.
— Где же хваленая немецкая точность? — сказал командующий, глядя на часы.
Все молчали. В этом молчании Набатов видел нестерпимый укор. Он ждал, что вот-вот прорвется, но не там, на земле, а здесь, в блиндаже, когда кто-нибудь скажет: «А кто, собственно, доложил, что немцы будут наступать?»
И только в шесть семнадцать дрогнула земля. Загремели сотни вражеских орудий, шестиствольные минометы. Тонны металла взрывали передний край нашей обороны, откуда еще три часа назад были отведены все наши части, а полчаса тому назад — те бойцы, что имитировали оборону.
Слушая адский грохот, командующий сказал:
— Хорошо, хорошо… А что же мы не поблагодарим капитана Набатова, наших контрразведчиков?
Набатов выпрямился, хотел что-то ответить, но не находил слов.
К нему подошел член Военного совета армии генерал-майор Тройников.
— Знаешь, что я тебе скажу, капитан? — обнял он Набатова. — Спасибо. Это от меня. Еще одно — от всех бойцов и командиров. И еще одно — от их отцов, матерей, жен и детишек. А теперь иди отдыхай…
И когда Набатов удалился, генерал Тройников сказал, улыбаясь:
— Придет время, вернется боец этой дивизии домой с победой, а какая-нибудь бабушка скажет: «Бог спас тебя, сынок». Никакой бы бог не спас его сегодня, если бы не контрразведчики.
— И об этом не будут знать ни те, кто выведен из-под огня, ни те, кто ждет их домой с победой, — заметил командующий.
— А не зря ли мы это засекречиваем? — сказал Тройников. — Говорят, что один вражеский шпион может помочь выиграть сражение и погубить тысячи людей. А наши контрразведчики задерживают вражеского шпиона, помогают войскам выиграть сражение и спасти жизни многих тысяч бойцов. Почему же мы не показываем их так, как героев — летчиков и танкистов?
Еще до конца артиллерийской подготовки волна за волной пролетали вражеские бомбардировщики. Более сотни машин сбросили тонны своего груза в лес, в котором в то время уже не было ни одного танка. Вместе с землей взлетали деревья.
Когда с гулом и лязгом рванулись вражеские танки, а за ними двинулась пехота, наши все еще молчали, заманивая врага в ловушку. И он лез очертя голову.
— Хорошо, хорошо, — повторял командующий.
А потом заработали наши «катюши» и «андрюши», наша артиллерия, преградившая своим огнем путь к отступлению противника. Назад — ни шагу. Вперед — пожалуйста, сколько угодно. Но там только смерть. Расстрел в упор… А потом началась работа наших летчиков, танкистов, пехотинцев…
Набатов этого не видел. Не знал, когда наши перешли в контрнаступление и двинулись вперед.
Он в той же землянке допрашивал «Клеща». Лишь в четырнадцать часов пришлось сделать перерыв. Поступил приказ переехать на 28 километров вперед. Наши части успешно продвигались на запад, освобождая населенные пункты, вырывая у фашистских захватчиков новые и новые районы своей родной земли. Стремясь предупредить наше наступление, враг лишь ускорил и облегчил его.
Д. Медведев
ПОДВИГИ НИКОЛАЯ КУЗНЕЦОВА
Еще при первой встрече с Кузнецовым меня поразила спокойная решимость, чувствовавшаяся в каждом слове, в каждом движении этого малоразговорчивого, спокойного, но внутренне страстного человека. Помню, он вошел в номер и начал прямо с того, что заявил о желании лететь в тыл врага.
— Я в совершенстве знаю немецкий язык, — сказал он. — Думаю, что сумею хорошо использовать это оружие.
— Где вы учились языку? — спросил я.
Вопрос был не праздный. Мне приходилось встречать немало людей, владевших иностранными языками. Это было книжное знание, достаточное для научной работы, но едва ли могущее служить оружием, выражаясь словами моего собеседника.
Кузнецов, очевидно, поняв мои сомнения, объяснил:
— Видите ли, я не только читаю и пишу по-немецки. Я хорошо знаю немецкий разговорный язык. Я много бывал среди немцев…
— Вы жили в Германии? — заинтересовался я.
— Нет, не жил, — улыбнулся Кузнецов. — Я окончил заочный институт иностранных языков. Вообще же по профессии я инженер. Когда работал на Уралмашзаводе, немецкие специалисты не хотели верить, что я русский. Они считали меня немцем, даже спрашивали, почему я скрываю свою национальность…
Глядя на него, я подумал, что он действительно похож на немца: блондин с серыми глазами.
— Мало ли людей знают немецкий язык! По-вашему, все они должны лететь за линию фронта?
— Я знаю не только язык, — возразил Кузнецов. — Я вообще интересовался Германией, читал немецких классиков… — И, помолчав, добавил: — Я немцев знаю.
— Хорошо, а представляете ли вы себе, с какими опасностями связана работа разведчика?
— Я готов умереть, если понадобится, — сказал Кузнецов. — Не ошибетесь!
Н. И. Кузнецов.
Я согласился.
Через несколько дней Кузнецов был освобожден с завода, на котором работал, и приступил к подготовке.
Он ежедневно беседовал с пленными немецкими солдатами, офицерами и генералами. Ему предстояла задача детально ознакомиться со структурой гитлеровской армии, с нравами фашистской военщины, а главное, в совершенстве изучить какую-либо местность Германии, за уроженца которой он смог бы себя выдавать.
Подготовка эта велась в строгой тайне. Не только рядовые бойцы, но даже руководители отряда — Стехов, Пашун, Лукин — не знали о Кузнецове.
* * *
Эрих Кох… Пауль Даргель… Альфред Функ… Герман Кнут… Эти имена были хорошо известны на захваченной гитлеровцами территории Украины. Главари гитлеровской шайки со своими подручными грабили, душили, уничтожали все живое на украинской земле. Одно упоминание этих имен вызывало у людей содрогание и ненависть. За ними вставали застенки и виселицы, рвы с заживо погребенными, грабежи и убийства, тысячи и тысячи погибших, ни в чем не повинных людей.
«Пусть знают эти палачи, что им не уйти от ответственности за свои преступления и не миновать карающей руки замученных народов».
