В семь часов Мура убежала в кино, а ко мне пришли Алена, Ольга и Ирка-хомяк. Алена принесла много вкусной еды (салат оливье, авокадо с креветками, медовый торт от «Денисова и Николаева»), Ольга кассету «Москва слезам не верит», а Ирка-хомяк – крем для морщин. Еще Ирка сказала, что раз у меня такая драма, она мне уступает беговую дорожку навсегда.
Девочки расспрашивали, как мы расстались, что сказал Роман, а что я, а что он, а что я.
Всем (кроме, конечно, Женьки) собираюсь преподнести все так, как будто я первая его бросила. И Денису с Аллой тоже небрежно скажу: «Бросила я своего Романа». Они спросят, почему, а я так – а-а, надоел!
Понимаю, что врать глупо, хотя никто же не узнает… Но самое сильное чувство, которое я сейчас испытываю, это стыд. Жутко стыдно – я всем наговорила, какая у нас неземная любовь, а вышла самая обыкновенная пошлость, и я вышла дура!
Решила, не признаюсь ни за что. Скажу всем, что слишком все сложно, и я сама не хочу…
Соврать не вышло, потому что девочки очень на меня наседали, а я не придумала, почему это я сама не хочу. Пришлось сначала сказать полуправду, что немножко я его бросила, немножко он меня, но он меня больше. Потом пришлось сказать правду. Все меня любили, кормили тортом и говорили:
– Роман еще пожалеет…
– Он уже жалеет…
Было приятно.
Около десяти за Иркой зашел Петр Иваныч, и мою драму тут же заслонил новый поворот в деле опального олигарха. Петр Иваныч – представитель крупного капитала (у него сеть магазинов «Ортопедические стельки», пока небольшая, из одного магазина в Свечном переулке. Но Петр Иваныч очень серьезно продвигает свой продукт на рынок,! и даже заставил меня сделать ему историческую справку про стельки – «Ортопедические стельки – мифы и реальность»), так вот – Петр Иваныч смотрел на дело мрачно и сказал нам с Иркой: «Ну и что, вас этому в школе научили – подавлять крупный бизнес?». Я ответила, нет, ничему такому не учили, только химии углубленно, а остальные предметы как у всех… но Петр Иваныч все равно сердился, а Ирка сидела и боялась, что это повлияет на ее семейную жизнь.
Ирка не хотела уходить, упиралась и жалобно оглядывалась, точь-в-точь как Савва Игнатьич, когда его тащат за шиворот, но Петр Иваныч очень решительно повел ее домой – ругать за то, что она училась в неправильной школе.
После Иркиного ухода Алена с Ольгой окончательно забыли, зачем собрались, и принялись обсуждать новую телеверсию «Саги о Форсайтах».
– Я люблю Сомса! Как я люблю Сомса! – закричала Ольга. – Он именно такой мужчина, за которого я должна была выйти замуж! И заметьте, в финансовом плане он тоже состоялся, не то что Вася, и тем более Димочка…
– Слушайте, может быть, я не понимаю, – робко вступила Алена, – мне кажется, что Ирен делала из мухи слона, подумаешь, почему это она не могла с ним спать! Он сам ей предлагает, а она отказывается! Прямо, распущенность какая-то, правда, девочки?
Ольга сказала, что она разочаровалась в мужчинах, и в ближайшее время собирается стать феминисткой, и, возможно, даже лесбиянкой вроде Сафо. (Вася, кстати, точно не знает, кто такая Сафо, думает, это актер иностранных фильмов.)
В журналах, куда Ольга пишет рецензии на фильмы, теперь хотят от нее не умную рецензию, а только сплетни. Ольге зарубили потрясающую рецензию на фильм с Хью Грантом, вместо рассуждений велели написать две строчки о фильме, а потом – десять заповедей Хью Гранта, и плюс к этому про его вкусы в одежде. И еще сказали, что материалы должны быть короткими, потому что эти журналы читают мужчины, а они не могут прочитать длинный текст, а только короткий, как заячий хвостик.
– И у кого ум короток?! – трагически вопрошала Ольга. – Да, побуду немного феминисткой, потом стану лесбиянкой… – Ольга кокетливо прижалась к Алене и вдруг как зарычит:
– Слушайте, девчонки, опальный олигарх такой кр-расавец!
По-моему, ей пока не грозит стать лесбиянкой – все-таки Ольга очень не любит совершать над собой усилия.
***
Когда все ушли, разговаривала с Женькой и ужасно много курила.
– Нам повезло, что он не явился к тебе с чемоданом и клетчатым узлом, – сказала Женька, – на хрена он тебе нужен с такой бойкой тещей и женой в анамнезе.
Злая Женька, злая…
Во время нашего разговора кто-то все время шнырял у кухонной двери, наверное, Мура подслушивала.
5 февраля, понедельник
День был никакой – печальный, опять много курила, улеглась спать в девять вечера. Мура мерила мне температуру, температура 36,5, пониженная, – сильная слабость.
Я никак не могла заснуть. Одолевали печальные мысли, к тому же от беспрестанного курения внутри было противно, как будто я съела пачку сигарет. Вспомнила выражение «У каждого свой ад», и вовсе не Бог нас туда посылает, а сам человек создает для себя маленький уютный ад на свой личный вкус. Я не буду плакать, злиться и создавать себе свой ад.
Ревела. Я совсем-совсем одна, вообще одна во всей Вселенной. И мне как-то больно в голове, в горле, в груди и в животе.
В десять позвонила мама, ругала меня за какую-то Мурину двойку и еще за что-то – за все.
– У Муры двойка, у тебя непростительное легкомыслие… а еще у Муры утром были рези в животе…
– Мама, пока! – чувствую, что не могу с ней больше разговаривать.
– Нет, не пока, не пока! У Муры двойка, у тебя вчера опять болела голова, я тебе говорила, нужно принимать одновременно цитрамон и спазмолгон, разжевать, не запивая… а у Муры непростительное легкомыслие… говорю тебе, цитрамон нужно разжевать, а ты наверняка глотаешь…
Неужели мама совсем не чувствует, как мне плохо? Наверное, меня подменили в роддоме.
Ну что сегодня за день такой несчастный! Только я немножко забылась сном, пришла Мура в пижаме и бигудях. Подкралась тихонечко, а когда заносила ногу, чтобы залезть ко мне в кровать, уже рыдала в голос: «У-у, а-аа, уу-у!».
Я умоляла, чтобы Мура сказала, в чем дело, – двойка или неприятность с каким-нибудь мальчиком, или же она хочет новое пальто, и когда я уже совершенно изнемогала от ужасной неизвестности, Мура вдруг резко прекратила подвывать и сказала спокойным, наглым от страха голосом (я такой ее голос хорошо знаю, она им с детства пользовалась для признаний в чем-нибудь строго запрещенном):
– Я легко могла бы тебе не говорить… но я скажу, потому что я очень честная. – Мурка замолчала. – Я же не хотела, чтобы ты плакала, и чтобы ты осталась без работы, тоже не хотела…
– Мура, не интригуй ночью и не заставляй себя упрашивать. Быстро признавайся, а то я тебя укушу.
Мурка еще немного покривлялась, села в постели и как-то приосанилась, потом укатилась в самый угол и протрубила в подушку:
