писать такую поэму — в полной чистоте сердца, от души и для души.)
Теперь — о достоверном холоде: в столовой, по утрам, 4 гр<адуса>, за окном — 40. Все с жадностью хватаются за чай и с нежностью обнимают подстаканники. Но в комнатах тепло, а в иных даже пекло. Дома (у меня) вполне выносимо и даже уютно — как всегда от общего бедствия. В комнате бывшего ревизора живут куры, а кошка (дура!) по собственному желанию ночует на воле, на 40-градусном морозе. (М<ожет> б<ыть> она охотится за волками??)
_____
Ваш «недоносок» безумно-умилителен[563]. Сосать — впустую! Даже — без соски! И — блаженствовать. Чистейшая лирика. А вот реклама (не менее умилительная!) для сосок — Маяковского (1921 г.) (Первые две строки — не помню)
…Ну уж и соска, — всем соскам — соска!
Сам эту соску сосать готов![564]
(Почему-то эта соска в его устах мне видится — садовой шлангой, или трубкой громкоговорителя, или — той, Страшного Суда….)[565]
А вот — о «горбатости», Вашей и моей, — старые стихи 1918 г., но горб все тот же:
И вот, навьючив на верблюжий горб,
На добрый, стопудовую заботу,
Отправимся — верблюд смирён и горд —
Справлять неисправимую работу.
Под темной тяжестью верблюжьих тел,
Мечтать о Ниле, радоваться — луже…
Как господин и как Господь велел
Нести свой крест — по-божьи, по-верблюжьи.
И будут в золоте пустынных зорь
Горбы — болеть, купцы — гадать: откуда,
Какая это вдруг напала хворь
На доброго, покорного верблюда?
Но, ни единым взглядом не моля —
Вперед, вперед — с сожженными губами,
Пока Обетованная земля
Большим горбом не встанет над горбами.[566]
Но верблюды мы с Вами — добровольные.
(Кстати, моя дочь Аля в младенчестве говорила: горблюд, а Мур — люблюд (от люблю)
_____
Кончаю. Увидимся — и будем видаться — непременно. Я за Вашу дружбу — держусь.
Обнимаю Вас и люблю
Очень хочу, чтобы Вы сюда приехали[567].
МЦ.
Впервые — Грани. Франкфурт-на-Майне. 1990. № 155 (публ. И. Шенфельда). С. 136–140. СС-7, С. 666–669. Печ. по СС-7.
3-40. Е.Б. Тагеру
Концы разговоров[568]
— «Чем меньше Вы будете уделять мне внимания — тем будет лучше».
Первое: больно. Второе: — кому лучше? Вам (ибо мне от этого будет хуже: уже́ плохо!) Т. е. Вам будет лучше, если я о Вас не буду думать, и будет совсем хорошо, если Вы для меня перестанете существовать.
Как это понять? Из себя я этого не пойму: я бесконечно дорожу всяким вниманием, и вне его — человеческого отношения не вижу.
Внимание и вникание — вот мой единственный путь к человеку, т. е. начало того пути, конец которого погружение в человека и, по возможности, потопление (по невозможности — растворение) в нем.
Еще: если я человека люблю, я хочу, чтобы ему от меня стало лучше — хотя бы пришитая пуговица. От пришитой пуговицы — до всей моей души.
— А, может быть, Вы из тех несчастных, которые хотят хуже и не терпят лучше? Тогда — тогда вся я́ в Вашей жизни — зря, потому что я человеку несу добро, а не зло.
— «Чем меньше внимания»… — какое пренебрежение к себе! Точно Вы этим хотите сказать, что Вы этого внимания — не сто́ите. За кого же Вы меня принимаете, с этим неуместным вниманием — к недостойному.
…Если бы Вы меня, сегодня, в снегу, вместо всех этих неуместных вниманий, просто спросили: — Это всегда так будет — от Вас ко мне? — я бы не задумавшись ответила: да — и была бы счастлива.
_____
(Числа не помню, прогулка в снегу)
_____
… — Вы отлично «занимаете» весь стол[569].
— Вы отлично знаете, что пока я «занимаю» весь стол, мне хочется сидеть рядом с Вами, обняв Вас за плечо — и ничего не говорить.
_____
— Если Вы хоть немножко дорожите нашей дружбой, не делайте из меня чудовища, нечеловека, победителя — т. д. Мне больно как всем, и сейчас (после беседы) мне очень больно. Больно от того, что Вы мне не верите. Больно от Вашего молчаливого вопроса: — Зачем я Вам? — Я ведь еще ни слова не сказала Вам кто́ Вы́, а Вы уже отнекиваетесь: — Не я! Вы ничего не хотите взять из того, что я Вам несу. Вы отводите руку, и мои — опускаются. Из нас двоих Вы — богатый, а не я.
Вы унижаете меня до доказательств: — «Докажите, почему я Вам дорог, почему именно я́» — и я начинаю чувствовать себя виноватой — что Вы мне дороги, и сама перестаю понимать.
Я из Вас возвращаюсь — неузнаваемой: «победителем», чудовищем, нечеловеком. Моя хозяйка, с которой я живу жизнь дней[570], Вам лучше скажет — кто я́.
— Сказать Вам как это было? Может быть, это Вам всё скажет, а если это не скажет — уже ничего не скажет.
— Пойдем будить Т<агера>?[571]
Я вошла. На кровати, сверх кровати — как брошенная вещь — лежали Вы, в коричневой куртке, глубоко и открыто спящий, и у меня сердце сжалось, и что-то внутри — там где ребра расходятся — зажглось и стало жечь — и стало болеть.
Милый друг, может быть, если бы мы сели рядом, плечо с плечом, всё сразу бы дошло, и не пришлось бы так много спрашивать. Есть вопросы, на которые нельзя ответить словами, можно ответить плечом и ребром, потому что слова — даже то же ребро Поэмы Конца — всегда умны́ (ребро: Адам: Ева — и так далее — и даль во все стороны — и неминуемо отводит друг от друга) — и содрогание от такого стихотворного ребра — только призрак того живого содрогания. Мы — словами — выводим вещь из ее темного лона на свет, и этот свет неизменно — холоден. (Ведь горит — Люся[572] — от Поэмы Конца, от того самого ребра, только потому, — что она это ребро возвращает обратно в грудь (откуда это ребро сразу рвется — к другому ребру), с бумаги — в грудь, всю Поэму Конца — с бумаги — в грудь, уничтожая слова, делая
