– К сожалению, я не знала своей матери, – ответила мисс Эллен. – Мой отец, Пьер Робийяр, по сей день скорбит по ней, завесив её портрет в знак траура.
Некоторые дамы пробормотали что-то одобрительное, но миссис Тарлтон сказала:
– Ненавижу траур. Зачем терять целый год жизни в трауре по кому-то, если он никогда не узнает, что ты скорбишь по нему?
Она заметила, что я не согласна, и спросила:
– А, Мамушка?
Поскольку мне не пристало разговаривать с белыми дамами, я сказала только:
– Между живыми и мёртвыми стоит крепкая толстая стена.
И умолкла.
– Спасённая от повстанцев и маронов, – промолвила мисс Элеонора. – Как вам повезло!
– Да, мэм, – ответила я, не вполне понимая, почему поддакиваю.
Белые дамы задают странные вопросы, на которые не дашь хороший ответ.
– Сан-Доминго – ужасная, страшная трагедия, – сказала миссис Калверт. – Когда-то он процветал. А теперь о нём почти ничего не слышно.
– Теперь он называется Гаити, – сказала мисс Манро.
– Для меня он навсегда останется Сан-Доминго, – фыркнула мисс Элеонора. – А как там дела в Саванне? Веселье, балы, французская кухня… Саванна такой континентальный город.
Остальные привыкли к подобным нелепым выходкам мисс Элеоноры и не останавливали её.
Миссис Эми Гамильтон приходилась невесткой господину Уилксу. Она ходила в трауре по мужу, но носила его ребёнка. Миссис Гамильтон сказала, что Атланта быстро растёт.
– Но пройдёт очень, очень много времени, прежде чем Атланта станет по-настоящему континентальной, – заметила мисс Элеонора.
Остальные сочувствовали миссис Гамильтон, что её ребёнок останется без отца, поэтому никто не говорил, континентальна Атланта или нет. Пожилая мисс сказала, что Атланту привыкли считать конечной станцией – где кончается железная дорога. И дальше никто не живёт.
– Ну, если Атланта не континентальна, то она космополитична, – сказала миссис Гамильтон.
Я подумала, что это два названия одного и того же, но что взять с меня, неграмотной.
Мисс Беатрис щёлкнула пальцами Тине, которая потянулась было за чайником, но мисс Беатрис помахала, отказываясь. Тина принесла мисс Беатрис бокал с шерри, и та подняла тост за мисс Элеонору, которая сделала вид, будто и не выпила уже четырёх бокалов, и не стала говорить ответный тост.
Все женщины, кроме мисс Беатрис, были одеты в юбки на обручах, а на ней были твидовые женские брюки для верховой езды и коротенький жакетик, в котором едва ли можно согреться, а на ногах – сапоги, высокие, до середины бедра. Порк предупреждал меня о мисс Беатрис. Она не отличалась хорошим воспитанием.
Мисс Беатрис предпочитала скакать верхом в мужской компании, перепрыгивая через ограды и сшибая верхние жерди, отчего коровы шарахались в разные стороны, а чернокожим приходилось бегать за ними, загоняя обратно и прилаживая жерди на место.
Плантация «Волшебный холм» находилась далеко в стороне от лесов Тары. Этот холм расчищали, когда рядом ещё жили индейцы-крики, и Тарлтоны, ложась спать, запирали все двери на засов и клали возле кроватей заряженные мушкеты. Тарлтоны были первыми поселенцами в этих местах, и им досталась лучшая земля. Господин Джим был богаче, чем Манро, Уилксы или Калверты, поэтому, как бы мисс Беатрис ни вырядилась, дамы неизменно говорили: «прелестно» и «ты совершенно права» в ответ на её высказывания.
Мисс Беатрис сильна в медицине. Мисс Эллен особо не заботится о себе, но я стараюсь за неё. Как и мисс Соланж, задумав что-то, она сразу же выпаливает это, не заботясь, на какую почву это упадёт и не заденет ли кого-нибудь.
Беседа начала затихать. Дамы старались придумать, о чём бы ещё поговорить. Они уже повосхищались «ren-a-sonce» в Таре (как мисс Элеонора выразилась). Поскольку у мисс Эллен не было детей, обсудить их было невозможно.
Мисс Элеонора взяла себе ещё бокал шерри и заговорила о Нью-Йорке, самом большом городе из всех, где приходилось бывать. Миссис Тарлтон, услышав шум, подскочила к окну.
– О, посмотрите, а вот и джентльмены вернулись. Джеральд совсем загнал лошадь.
Дамы обрадовались возвращению мужей, хотя и не высказали этого вслух. Теперь можно было собрать детей и слуг и вернуться домой до темноты.
Тина устала прислуживать дамам и прислонилась к стене, оклеенной новыми обоями, совершенно неприлично почёсываясь.
Как Иисус не явился, а мисс Кэти пожаловала
Двадцать второй день десятого месяца в год тысяча восемьсот сорок четвёртый от Рождества Христова должен был стать днём второго пришествия Иисуса, по предсказанию миллеритов. Когда запоют ангелы, заиграют трубы, прилетят пылающие колесницы с колёсами, сделанными из глаз, взметнутся столбы пламени, и всё такое. Миллериты не говорили, появится ли Иисус со стороны Лавджоя или Файеттвилля, поэтому никто не знал, в какую сторону смотреть, а миллериты не могли сказать, когда точно это произойдёт: где-то в промежутке между рассветом и восходом солнца. Даже неверующие и отступники в эти дни то и дело оглядывались по сторонам.
Господин Джон с господином Джеральдом насмехались над миллеритами, как и большинство янки: ведь когда бывало, чтобы янки что-нибудь знали наверняка? Но господин Хью Калверт верил, что нечто подобное может случиться. Миллериты изучали Книгу Даниила, сидели и вычисляли до посинения.
– Эти вычисления сделали очень умные люди, – говорил господин Хью.
Кое-кто из его слуг начал паниковать, и тогда господин Хью усадил их и сказал, что он просто пошутил. Солнце на следующий день взошло как обычно.
Когда осень начала клониться к середине, воздух стал прохладнее, листья по вечерам сворачивались быстрее обычного, а у косматых медведей уже не проглядывалась рыжая полоска на шее. Господин Джеральд смеялся уже не так громко. Он всё больше занимался вычислениями, потому что знал больше господина Джона, ведь он лучше играл в карты, лучше держался в седле и хлопок у него был лучше, и в эти дни он всё размышлял, сидя с книгами, которые для него отложил господин Джон. Господин Джеральд даже поскакал в «Двенадцать дубов», чтобы спросить господина Джона: правда ли, что надвигается конец света? Господин Джон рассмеялся и похлопал господина Джеральда по спине, сказав, что он с радостью даст ему взаймы тысячу долларов под пятьдесят процентов на следующий день после конца света.
Сказать вам правду? Господин Джеральд волновался скорее не за мисс Эллен и ребёнка, а из-за конца света. По крайней мере, меньше волновался за них.
Господин Пьер написал письмо мисс Эллен. Он передавал мне привет от Неемии. Франклин Уорд с Эвлалией не сомневались, что миллериты правы, и теперь супруги Бенчли уже не так насмехались над ними. Господин Пьер писал, что все уже устали от разговоров Франклина и Эвлалии об Иисусе. Они никому ни денег не одалживали, ничего, а 22 октября с заходом солнца собирались пойти в церковь и подняться на колокольню, откуда можно первее всех увидеть пылающие колесницы с глазами на колёсах.
Что до меня, я не думаю, что придёт Иисус. Если он собирается нас забрать, тогда почему мы не окутаны дымкой, как те, кто обречен уйти? Я вижу дымку только вокруг старика Эмоса, который родился в Африке и уже не встаёт со своего тюфяка. Даже у управляющего Уилкерсона нет дымки, хотя он первый на очереди к Иисусу среди грешников.
Мисс Эллен не придаёт никакого значения словам миллеритов. Явится Иисус или нет, неважно. По утрам ей особенно плохо, есть вообще не может, и всё волнуется, как будут идти дела в Таре, пока она будет с ребёнком. Бельевые шкафы в доме так набиты, что туда даже шёлковый платочек не сунешь; копчёные окорока и бекон пересчитаны, ключ у Порка; кухарка знает, что готовить на ужин господину Джеральду, на две недели вперёд. Только после всех дел мисс Эллен смогла позволить себе прилечь и позвала Дильси.
Господин Джеральд хотел пригласить на роды самого модного доктора из Атланты, но мисс Эллен наотрез отказалась. Она хотела, чтоб присутствовали только женщины: я, Дильси и мисс Беатрис, поскольку мисс Беатрис помогла появиться на свет стольким жеребятам.
Это пробудило в господине Джеральде настоящее ирландское неистовство, и он сказал, что мисс Эллен упрямее, чем ослица, но, услышав собственные слова, осёкся и воскликнул:
– Клянусь Девой Марией, я не допущу утраты ни тебя, ни ребёнка!
И он уже собирался вызвать старого доктора Фонтейна, но мисс Эллен, вскинув голову, сказала:
– Мистер О’Хара, доктор-мужчина своей высоколобой наукой и мужской нетерпеливостью убил мою мать. Хорошая жена считается с мнением мужа, как я делаю и буду делать. Но, как бы там ни было, она не может поступать ни против христианской совести, ни против ребёнка, которого носит с самого зачатия.
Господин Джеральд упирался изо всех сил; он весь покраснел. Но мисс Эллен, невзирая на это, поцеловала его в щёку и сказала:
