десять процентов таланта и девяносто процентов труда. Но сдается мне, что это говорят неудачники, которым мало что дано от природы. Вот и трудись, упирайся, а потом придет одаренная личность и легко и непринужденно продемонстрирует, что все твои годы усилий ничего не стоят перед ее изначальным превосходством.»
Я вспомнил, что хотел спросить у Мику, не связаны ли такие достижения с тем, что музыка — её единственное занятие.
Мелодия постепенно затихала, пока совсем не смолкла.
…
— Здорово получилось. Не будь мои глаза открытыми, я бы подумал, что нахожусь не в этом душном помещении, а у моря.
— А⁈ Спасибо-спасибо, Семён! Я даже не поняла, что ты меня слушал! Хотя должна была, ведь перестала звучать твоя гитара.
— Да, увлёкся тем, как… как ты играешь. Скажи, долго училась?
— С четырёх лет! Но не только на флейте, на других инструментах тоже.
— И кроме этого больше ничего? Ни свободного времени, ни прогулок с друзьями? Знаешь, я бы на твоём месте не смог успеть всё. Даже безо всяких кружков я не заимел вменяемых приятелей.
— Что ты, Семён, конечно, у меня есть друзья и подруги! И дома, и здесь, в вашей стране, уже появились. Правда, их, конечно, не так много. Но настоящих друзей много ведь и не бывает!
— Рад за тебя.
— Спасибо!
«Зря я надеялся услышать что-то другое и вообще судил о ней преждевременно.»
Я снова отгородился от неё гитарой.
— Ладно… Мику, если я исполню одну песенку простую — этого хватит? — честно говоря, какую именно — я и сам пока не знал. Всё, что вертелось в голове, я помнил или отрывками, или пока не мог подобрать. — Никто не скажет, что я тут только прохлаждаюсь в обществе симпатичной девушки, а клубная деятельность мне по барабану?
— Вообще, Ольга Дмитриевна, конечно, мечтала, что ты исполнишь что-то на дне творческой самодеятельности. Или мы вместе… исполним. Она как узнала, что ты вступил в музклуб, сразу так обрадовалась. Говорит: «Вот кто будет отдуваться за всех из моего отряда! Наконец хоть кто-то нашелся! »
— Э-э-э… И когда этот день самодеятельности?
— Через два дня!
— Не, ну это несерьезно! Я едва струны перебирать научился.
— А я считаю, что ты вполне успеешь! И вообще справишься! Я так вчера и сказала нашей вожатой!
— Та-ак… И что еще ты сказала?
— Что в нашей программе выступления три песни! Одна для тебя, другая для меня и еще совместно…
— Что? Я уже две песни должен выучить и сыграть⁈
— Ну… да… я хотела больше, но мне запретили. Потому что ребят много, и если мы будем долго выступать, то другим времени совсем не останется! Ты не переживай! Это ведь легко! Я тебя быстро всему научу! Я очень хочу выступить с тобой! Это так чудесно, что теперь я могу заниматься творчеством с кем-то в паре… и не просто с кем-то, а с тобой! Делать что-то вместе с любимым… я так счастлива!
«Что же, теперь, глядя в это мечтательное лицо, я не могу сказать: „Да в гробу я видал эту вашу самодеятельность! “»
— Ой! Я что, правда сказала это⁈ — Мику покраснела и отвернулась.
«Особенно после того, как меня назвали „любимый“.»
— Но в общем, н-наверное, и так было понятно… Хотя это было преждевременно, не нужно торопить события, да? Так что, ты согласен? Выступаем вместе⁈
Я тяжело вздохнул. «Похоже, все-таки мне придется стать звездой местной сцены. Или, что вероятнее, опозориться и сорвать выступление еще и этой девушке, поверившей в меня.»
— Ладно, куда деваться. Буду учиться. Может, и правда что-то выгорит.
Мику с радостью покивала и снова взяла флейту.
— Конечно, все у нас получится! Я даже не сомневаюсь!
Я не имел понятия, сколько прошло времени, когда Мику перестала музицировать.
— Семён… Семён… — позвала она.
— М?
— Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю на рояле?
— Давай.
— А что тебе нравится?
Я пожал плечами.
— Слушаю всё, от чего кровь из ушей не идёт. Если вещь хорошая и нравится мне — я готов сутками слушать ее!
— Хорошо, тогда я сыграю что-нибудь из своего любимого.
Она сложила флейту в продолговатый кейс-футляр и села за рояль.
— Сначала то, что нашла у вас…
— Так вот сразу стало любимым?
— По-другому быть не могло! Просто классный сборник, тут столько всего!
Она светло улыбнулась мне и быстро перелистнула страницы нотной книжки.
— Это из репертуара восьмидесятых прошлого века.
Не называя произведения, Мику начала играть, покачивая головой в такт ритмичной мелодии. А потом и запела.
— Na-na-na-na-na…
Я с изумлением поднял брови, силясь угадать песню, и только после нескольких повторившихся строк узнал её.
When we all give the power,
We all give the best!
Every minute of an hour
Don’t think about the rest…
Теперь я понял, за что ей полюбилась эта композиция. У Мику был чудесный голос — слушать её было одно удовольствие. Удивительно приятный, дарящий мягкость строкам песни, но не умаляющий её энергичности.
— Live is life, come on, stand up and dance!
«…И нежный. Нежная Мику…»
Я вздрогнул, когда подумал об этом, и запрятал мысль куда подальше, опасаясь, что ее можно прочесть у меня на лице. Я попытался принять самый безэмоциональный вид, на какой был способен. Получилось не очень.
А Мику, не обращая внимания на мои ужимки, играла, пока не закончила восклицанием «Live is life! », тем самым поставив точку в песне. Тут я не стал сдерживать улыбку.
— Замечательно! Учитывая, что ты успела мне наговорить про музыку, песня тебе целиком подходит. Будешь исполнять её на Дне творческой самодеятельности?
— Ой, Семён, я даже не задумывалась о таком! По правде, я хотела бы сыграть что-то своё, я пишу музыкальную композицию.
— Сыграешь?
— Она же ещё не готова! А что, мало было? — Мику засмеялась.
— Признаюсь, да.
— Ну хорошо, если так… — впервые в её голосе
