— Теперь суда не будет, — произнесла Кэролайн.
Возможно, об этом деле никто и не узнает, если журналисты не пронюхают. Конечно, нельзя надеяться на то, что не всплывет ее имя. Но ведь еще предстоят похороны, а кто кроме нее займется ими? Она с ужасом думала о черном платье, венках, похоронном кортеже. Ей снова придется носить черное. Это уж слишком, и все из-за человека, которого она презирала.
Может быть, ей удастся уговорить его поверенного взять на себя эти заботы. Поверенный, однако, слишком хорошо знал о ее существовании. Она не могла представить, чтобы старый мистер Лэмбертон согласился сделать это для нее.
— Зачем он покончил счеты с жизнью? — говорил Дикон. — Должен признаться, что я в растерянности. Повеситься! Наказание за измену — лишение всех земельных владений, а не повешение. Я об этом забыл. Этот изменник мог прожить до глубокой старости! Проклятый всеми — да, лишенный земли — да, но он бы выкрутился. Лорд Эйвбери был потрясен. Он думал, что на суде Уолтер будет все отрицать, и если бы ему повезло, то все ограничилось бы выплатой штрафа, он ведь был скользкий как угорь. Фенланд и Данторп с радостью валят все на него. Оба настаивают на том, что они образцовые граждане и Уолтер заставил их заниматься этим под угрозой смерти.
— Мне кажется, что «угроза смерти» была обыкновенным шантажом, — сказала Кэролайн. — Если Фенланд и был образцовым гражданином, то лишь когда ему было два года от роду. Меня от него трясло всякий раз, когда он у нас появлялся.
— Мы никогда не узнаем, что его заставило решиться на самоубийство, — заключил Дикон. — Может быть, поужинаем, наконец?
— Я знаю! Конечно! — воскликнула Кэролайн. — Вы сказали, он был ранен в… в…
— Да.
— Значит, у него никогда бы не было наследника. — Огромный груз свалился с ее плеч. Со смертью Уолтера чувство вины за то, что она не могла родить ему наследника, меньше не стало. Но по какой-то необъяснимой причине тот факт, что если бы он был жив, то никогда бы не смог иметь наследников, освобождал ее от этой вины.
— Дикон! — закричала она. — Я свободна!
— Да, — сказал он. — Вы понимаете, наконец? Вы свободны.
Но какой ценой. Приподнятое настроение, в котором Дикон пребывал из-за того, что ему удалось сокрушить Уолтера, разоблачить его, сменилось холодным презрением. Уолтер был одним из многих отщепенцев, которые получали выгоду от этой проклятой войны с Францией. Когда она закончится? Сколько еще молодых англичан должны будут защищать родину и умирать или возвращаться домой калеками? Сможет ли его брат Бенджамин выжить в этой войне?
Но он выглядел совершенно спокойным, когда они отправились ужинать. Рядом с ним шли его дамы, и он сжимал руку Кэролайн гораздо крепче, чем было необходимо.
— Мне бы хотелось поехать с вами к вашему поверенному, — сказал Дикон за завтраком. Было еще рано. Кэролайн, страшась предстоящего ей разговора, хотела побыстрей покончить с этим.
— О, правда? — с облегчением проговорила она. — Не могу себе представить, как быть с похоронами. Я готова согласиться на все, что предложит мистер Лэмбертон, поскольку я ничего не умею и из-за всего остального. Я, наверное, должна позаботиться, чтобы у слуг были черные нарукавные повязки, черные перчатки, нужно найти священника, который смог бы поведать о предполагаемых достоинствах Уолтера… Я не уверена, что перенесу это.
Кэролайн была бледна и выглядела усталой. «Можно подумать, что она действительно скорбит по этому негодяю», — подумал Дикон.
Словно прочитав его мысли, она сказала:
— Я не жалею о том, что его не стало. Мне интересно, могла ли я предотвратить это или положить этому конец. Мне следовало интересоваться его делами. А я упивалась своими несчастьями и шила платьица для крещения, и жалела себя. Конечно, я должна была знать, чем он занимается. Джеймс Фенланд часто к нам приезжал, и они запирались в кабинете Уолтера. Мне нужно было подслушать или подкупить кого-нибудь из слуг, они не все были у него под пятой. Не все были ему преданы. И я бы знала, чем он занимается. Но я ничего не сделала! Я ни о чем не подозревала! Я слишком была занята своей неспособностью быть матерью… своими несчастьями…
Кэролайн закрыла лицо руками и разрыдалась.
Дикон тихо спросил:
— А что бы вы смогли сделать, если бы узнали, чем Уолтер занимается?
— Я не знаю! — крикнула она. — Но я бы обязательно что-нибудь придумала. Досси могла бы отвезти письмо моему отцу. Я могла бы написать премьер-министру!
— Возможно, — сказал он. — Но мне кажется, что обвинения несчастной жены, к тому же отвергнутые Уолтером, имели бы мало веса.
— Да, — неохотно признала она. — Вы совершенно правы. Кто бы стал слушать обыкновенную женщину? — Она прикусила губу.
— Давайте съездим к мистеру Лэмбертону. Коляска уже готова. — Дикон обменялся с молчавшей Рут взглядом и проводил Кэролайн к выходу.
Мистер Лэмбертон посоветовал Кэролайн устроить самые скромные похороны, но согласился, что сделать это будет нелегко. Новость об измене Уолтера и его смерти уже распространилась по Лондону благодаря газетам. Имени Дикона не называли. Не упоминали и о самоубийстве. Сообщалось, что Уолтер Кэрроуэй умер от ран в ожидании суда. Ничто не могло помешать его похоронам по обряду, освященному церковью.
Чувствуя себя обманщицей, Кэролайн согласилась. Ей было все равно, где похоронят Уолтера. Но обычная церемония казалась ей лучшим выходом из положения. Она понимала, что ей придется принимать соболезнования в доме на Ганновер-сквер, чего она страшилась, но надеялась, что это продлится всего несколько часов…
— Ну а теперь завещание, — произнес мистер Лэмбертон.
— Да? Он, наверное, оставил свое состояние обществу по борьбе за права трактирных служащих? — съязвила Кэролайн.
Мистер Лэмбертон нахмурился. Ирония в данном случае неуместна.
— Вы — его единственная наследница, — сказал он и многозначительно посмотрел на тонкую талию Кэролайн, — если нет отпрысков от этого брака?
— Отпрысков нет, — ответила Кэролайн.
— Завещание было составлено в ноябре 1807 года, — продолжал Лэмбертон, — То есть вскоре после вашей свадьбы, если не ошибаюсь?
— Да.
— Его светлость несколько раз говорил мне, что хочет изменить завещание, но он так и не сделал этого. Я не имею ни малейшего понятия, что он хотел изменить. Таким образом, это его последняя воля. Я оглашу завещание сейчас, ведь больше нет наследников, вы — единственная. Насколько я помню, у него не было родственников, которые могли бы оспорить это завещание. Я прав?
