тёр его на крупной тёрке прямо в миску, работая быстро. Картошка не любит ждать, она темнеет от обиды и окисления.
— Картофельная шуба должна быть пушистой, — я смешал натёртую массу с ложкой сметаны и чесноком. — Не трамбуйте её. Пусть дышит.
Я начал выкладывать картофель поверх лука. И тут боковым зрением заметил движение.
Антонина, якобы случайно проходя мимо моего стола за солью, сделала резкое движение рукой над моим противнем. В её кулаке была зажата щепоть золотистой пыли.
— Немного «Золотой пыльцы» для убогого, — прошипела она. — Чтобы совсем не опозорился.
Моя реакция сработала быстрее мысли. Я перехватил её запястье в воздухе. Жёстко, но аккуратно, чтобы не оставить синяков, которые можно предъявить в суде.
Камеры приблизились. Крупный план. Моя рука держит её руку, усыпанную перстнями, над моим блюдом. Золотая пыль сыплется на стол, мимо формы.
— Антонина, — произнёс я ледяным тоном, глядя ей прямо в глаза. — У нас уговор: чистый продукт. Зрители хотят видеть мастерство рук, а не кошелька. Оставьте свою пыльцу для тех, кто не умеет готовить.
— Пусти, хам! — взвизгнула она, пытаясь вырваться. Её лицо побагровело. — Я хотела помочь! Твоя стряпня будет пресной, как твоя жизнь!
— Моя жизнь достаточно острая, поверьте, — я разжал пальцы, и она отшатнулась, потирая руку. — И в моей кухне нет места чужим секретам. Особенно таким… пахучим.
Я смахнул просыпавшуюся пыльцу со стола тряпкой и выбросил тряпку в мусорное ведро.
— Продолжаем, — сказал я в камеру, мгновенно меняя гнев на улыбку. — Теперь сыр. И в духовку.
Мы отправили противни в печи.
— Стоп! Реклама! — крикнул режиссёр.
Красная лампочка погасла. Зубова тут же преобразилась. Из «великой волшебницы» она превратилась в базарную торговку. Она подскочила ко мне, брызгая слюной.
— Ты пожалеешь, мальчишка! — зашипела она мне в лицо. — Ты думаешь, что победил? Мои спонсоры сотрут твою жалкую забегаловку в порошок ещё до её открытия! Я устрою тебе такие проверки, что ты будешь умолять меня взять тебя поломоем! Ты не знаешь, с кем связался!
Я стоял и молча смотрел на неё. Спокойно, даже с лёгкой жалостью. Она не понимала одного…
Посмотрел на Свету. Та стояла с телефоном в руках и показывала мне большой палец. А потом указала на маленький зелёный огонёк на моём петличном микрофоне. Он горел.
Звукорежиссёр, видимо, «случайно» забыл увести звук на рекламу в интернет-трансляции. Или не случайно. Увалов ведь любит рейтинги.
— Антонина, — тихо сказал я, наклоняясь к её уху. — Вы только что пообещали уничтожить меня в прямом эфире на всю Сеть. Боюсь, спонсорам это не понравится.
Её глаза округлились. Она медленно повернула голову к мониторам. Там, в чате трансляции, лента комментариев летела с такой скоростью, что её невозможно было прочитать. Но смайлики с черепами и огнём были видны отчётливо.
— Приятного аппетита, — улыбнулся я.
Иногда, чтобы победить врага, не нужно бить его ножом. Достаточно просто дать ему микрофон и позволить говорить.
Глава 22
Ожидание в кулинарии — это не пассивный процесс, это искусство не испортить момент, когда магия тепла превращает разрозненные ингредиенты в единое целое, но пока духовка делает свою работу, повар не имеет права просто стоять и смотреть на таймер.
В студии повисла странная пауза. Рекламный блок закончился, красная лампочка «В эфире» снова загорелась, но главного события — готового мяса — нужно было ждать ещё сорок минут. Для телевидения это вечность. Зритель не будет смотреть на закрытую дверцу духовки, ему нужно действие.
Зубова нервно обмахивалась веером, который ей подсунул один из ассистентов. Грим на её лице поплыл от жара софитов и пережитого стресса, и теперь она напоминала тающую восковую куклу. Она явно не знала, чем занять руки и эфирное время. Её «магия» требовала пафоса и мгновенного результата, а томление в печи в её сценарий не вписывалось.
— Антонина, — я нарушил тишину, улыбаясь в камеру. — Пока наше основное блюдо насыщается теплом, предлагаю не терять времени. Русское застолье немыслимо без закуски. Как насчёт лёгкого салата?
Зубова фыркнула, презрительно скривив губы.
— Салата? — переспросила она так, будто я предложил ей съесть подошву от сапога. — Ты имеешь в виду эту траву для кроликов? Настоящие аристократы не забивают желудок силосом перед приёмом имперской дичи!
— Настоящие аристократы знают, что свежие овощи помогают пищеварению, — парировал я, доставая из холодильника кочан пекинской капусты. — К тому же, контраст горячего жирного мяса и хрустящего, холодного салата— это классика баланса.
Я положил капусту на доску. Она была упругой, светло-зелёной, с нежными кучерявыми листьями.
— Пекинская капуста, огурец, яйцо и зелёный лук, — объявил я. — Проще не бывает. Но в этой простоте и есть вкус.
Снова взял нож.
— Смотрите, — сказал я, обращаясь к зрителям. — Капусту не надо мучить. Её надо уважать.
Нож вошёл в кочан. Раздался сочный, аппетитный звук: хрум-хрум-хрум. Это был звук свежести и здоровья. Я шинковал быстро, но не агрессивно. Тонкие ленты капусты падали в миску, создавая зелёную горку.
— Это что, корм для скота? — не унималась Антонина. Она решила принять вызов, но по-своему. Её помощники вытащили какие-то вялые листья салата айсберг, которые выглядели так, будто умерли своей смертью ещё неделю назад. — Мой салат будет называться «Изумрудный Грот»!
Она схватила нож и начала кромсать свой салат крупными, неряшливыми кусками. Она нервничала. Её движения были рваными и злыми.
Я же продолжал работать в своём ритме.
— Секрет прост, — говорил я, нарезая огурец ровными, аккуратными кубиками. Запах свежего огурца мгновенно разлетелся по студии, перебивая тяжёлый, удушливый аромат духов Антонины. Оператор, стоявший рядом с камерой, шумно втянул носом воздух. — Яйца варим ровно семь минут. Не десять, не пятнадцать. Семь. Тогда желток остаётся ярким, как утреннее солнце, и нежным, как масло. А если переварить, то получите синий резиновый мячик.
Я почистил яйца. Покрошил в миску к капусте и огурцам. Добавил мелко нарезанный зелёный лук.
— Зелень — это характер, — пояснил я. — Она даёт дерзость.
Антонина тем временем закончила мучить свой «Айсберг». Её миска выглядела как компостная яма: крупные куски листьев, какие-то непонятные фиолетовые цветы и, конечно, щедрая порция очередного порошка, который она высыпала с видом великой колдуньи.
— А теперь, — провозгласила она, — главный ингредиент! Соус «Императорский»!
Она с пафосом достала из-под стола литровую банку магазинного майонеза. Того самого, дешёвого, с загустителями, крахмалом и сроком годности в три года. Она плюхнула огромную ложку этой белой, трясущейся субстанции в свой салат.
— Майонез, — поморщился я. — Антонина, вы серьёзно? «Императорский» из пластикового ведра?
— Это проверенная классика! — взвизгнула она. — А чем ты будешь заправлять? Сметаной?
