солнце, а на лице читалось редкое сочетание изящества и твердости духа. На шее у нее висело ожерелье из белых ракушек, чередовавшихся с красными пуговицами от дублета, – простое, но красивое украшение. Хоть Кабеса-де-Вака и стоял к ней спиной, привязанность между ними была очевидна. Мне вспомнилось, чему учат старики: любовь подобна верблюжьему горбу – ее невозможно скрыть.
– У вас уже есть жена, – сказал Кастильо. – В Хересе.
– Она не такая.
– Но ваша жена – настоящая дама! Вы совсем о ней не подумали?!
– Кастильо, о даме в Хересе ты ничего не знаешь. Не приплетай ее сюда.
– Вы готовы бросить своих ради этой индианки? – спросил Дорантес, с сомнением глядя на женщину.
Кабеса-де-Вака мрачно посмотрел на друзей.
– Я ее не брошу.
– Тогда возьмите ее с собой, если хотите, – предложил Дорантес. – Только пойдемте с нами.
– Я уже сказал – не пойду. Мы не знаем, как далеко до Пануко. Вы полагаете, мы переживем еще один долгий переход по этим землям? Мы погибнем в этих диких местах, и никто никогда не узнает, что с нами стало.
– Эта женщина одурманила вас.
– Напротив. Она избавила меня от дурмана.
Я стоял, опираясь на посох. Рядом Кастильо и Дорантес молчали, не понимая, что происходит, но я видел, что Кабеса-де-Вака любит эту женщину и его сердце полно страсти. Я слишком хорошо знал, каково это, и испытал сочувствие к такому же страдальцу, как я сам, и это ощущение меня одновременно удивило и озадачило.
– А что Альбанис и Овьедо? – спросил Дорантес. – У них теперь тоже индейские жены?
– С Альбанисом что-то неладно, – ответил Кабеса-де-Вака. – Но можете попробовать поговорить с ним, если хотите. А Овьедо еще поправляется после болезни. Если они захотят уйти, я держать не стану.
Альбаниса мы нашли бродящим по деревне в сопровождении пары тощих собак, преданно следовавших за ним. Его борода отросла, он похудел, но в остальном выглядел почти так же, как и прежде. Одет он был в голубой хлопковый дублет и черные штаны. В правой руке он сжимал короткую палку, которой пользовался вместо трости. На груди у него висела кожаная сума, набитая заявками, договорами и прошениями, которые были ему вручены, когда эскадра выходила из Севильи, и записями о названиях, которые губернатор дал местам, людям и животным нового мира – Портильо и Санта-Мария, Пабло и Камаша, ящерицы и бобры.
– Альбанис! – окликнул его Дорантес.
Нотариус улыбнулся, услышав свое имя. Взмахом руки он пригласил нас присесть вместе с ним на индейские лавочки, стоявшие под дубом. Он сам сел, чуть наклонившись вперед, оперся на трость и положил подбородок на ладони.
– Мы переправляемся на материк, – объяснил Дорантес. – Мы идем в Пануко. Пойдемте с нами.
Альбанис улыбнулся, обнажив позеленевшие зубы.
– До свидания, – произнес он.
– Нет, Совенок, – сказал Дорантес, ткнув указательным пальцем в грудь сначала Альбаниса, потом себя. – Ты пойдешь с нами.
– До свидания.
– Ты оглох? – спросил Кастильо. – Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.
Альбанис добродушно улыбнулся, словно Кастильо только что рассказал отличный анекдот, который понял только он. Своей тростью он начал писать что-то на земле – слова на языке, который я не мог прочитать, хотя кастильцы потом сказали, что это был вовсе не язык, а просто какая-то тарабарщина.
– О боже… – промолвил Дорантес. – Да он спятил. – Он провел ладонью по лбу, словно мысли из его головы рвались наружу. – Пойдем искать Овьедо.
Овьедо мы нашли в лесу за деревней. Он сидел рядом со старой беззубой женщиной, которая плела что-то похожее на корзину. Хотя пахло от него ужасно, а одежда была грязная, его поза показывала, что он находится в добром здравии и может ходить. Но когда Дорантес объяснил наш план, Овьедо отказался идти с нами. Он сказал, что наша участь на материке может оказаться не лучше, чем здесь, на острове, а то и хуже, и что в любом случае он решил перестать рисковать жизнью, путешествуя к месту, которое мы можем и не найти.
Почему люди Кабеса-де-Ваки так легко согласились друг с другом, в то время как мы в отряде Дорантеса договорились о противоположном? Теперь мы словно принадлежали к разным племенам и не могли думать иначе, чем клан, который считали своим. Зимой, когда люди вокруг умирали от кишечной болезни, я слышал, как Дорантес вслух у костра задавался вопросом, почему эта земля отвергала нас, почему она не могла дать нам передышку.
– Наши грехи нельзя так легко смыть в этих местах, – ответил кто-то. – Мы должны вернуться в Кастилию.
Я чувствовал примерно то же самое. Мое сердце разрывалось от желания вернуться домой, в страну, где я родился, где все вокруг снова обретет смысл. Но, может быть, Кабеса-де-Вака и другие считали иначе. Может быть, они верили, что, став местными, живя среди туземцев, они смогут обрести какое-то подобие покоя.
В конце концов Кастильо пришлось расстаться со своими бесценными шахматами, Дорантесу – с мантией из куниц и горностаев, а мне – с ножницами, чтобы оплатить дорогу на материк на каноэ. Я сел на носу долбленки – так мне хотелось поскорее пуститься в путь с этого острова. Когда мы достигли другого берега, я первым сошел на землю и обернулся, чтобы помочь Дорантесу. Он посмотрел на меня с благодарностью – его глаза были прикрыты от солнца моей тенью. Когда мы, все двенадцать человек, собрались на материковом берегу, я с удивлением понял, что, хоть мы и не были связаны друг с другом по рукам и ногам, я был привязан к этим кастильцам точно так же, как был привязан к барбарийским рабам под разноцветными витражами церкви в Севилье много лет тому назад.
13. Рассказ о трех реках
По небу тянулись на север гусиные клинья. Мы шли парами и тройками, отбрасывая перед собой тени, казавшиеся мягкими и бесформенными под проходящими облаками. Дубы вокруг нас склоняли ветви под тяжестью весенних листьев. Пчелы гудели над цветами. Дебри, когда-то казавшиеся такими чужими, стали знакомыми, и крики животных вдалеке больше нас не тревожили. Когда мы подошли к реке, я заметил, что никто из кастильцев даже не подумал дать ей название. Они перестали считать себя бесспорными властелинами этого мира, чей долг – облекать все в слова. Уже позднее, намного позднее, когда мы говорили об этой реке, мы назвали ее не Рио-Примеро, а просто примеро рио – «первая река», чтобы отличать ее от других рек, которые нам еще только предстояло пересечь.
Первая река была слишком глубока, чтобы перейти ее вброд, и мы договорились построить два
