колени.
Мы стояли на берегу реки, пытаясь решить, что делать, когда появились двое индейцев на выдолбленном из дерева красном каноэ. Как и у капоков, у них были проколотые тростником соски и нижние губы, но племенные татуировки выглядели иначе. И все же они казались союзниками капоков, и мы надеялись, что они будут к нам так же щедры. У нас больше не осталось ни бус, ни безделушек, но монах согласился расстаться со своими четками, которые мы и подарили индейцам в обмен на переправу через реку. После этого индейцы велели нам ждать их на каменистом берегу – они собирались привести одного из наших братьев.
– Кто бы это мог быть? – спросил кто-то.
– Подождем?
– Нет, нужно сейчас же двигаться дальше.
– Ты погляди на Фернандеша. Он больше не может идти.
– У Бенитеса жар.
Мы все еще спорили, когда увидели, что индейцы возвращаются. С ними шел невысокий худой кастилец с клочковатой бородой. Его звали Мартин. Это был один из тех пяти дезертиров, о которых говорил нам Кабеса-де-Вака. Тех, что отправились с острова Злоключений на материк вплавь. Они с Леоном обнялись, но остальным не терпелось узнать, что случилось.
– Остальные с тобой? – спросили мы.
– Нет, все погибли, – ответил он. – Двое утонули при переправе. Один добрался до материка вместе со мной, но умер от лихорадки с месяц тому назад.
– А что со слугой? – спросил я. – Кабеса-де-Вака упоминал, что с вами поплыл один из слуг.
– Тоже погиб. Лихорадка.
Мой рот наполнился горечью. Мне пришлось сесть, прислониться к дереву, обхватив колени руками, и подождать, пока слабость не пройдет. Над головой долбил ствол дятел, то останавливаясь, то начиная снова. Тем временем Дорантес рассказывал Мартину о нашей зимовке на острове Злоключений и о плоте, который мы нашли на реке накануне.
– Я знаю, что с ним случилось, – сказал Мартин. – Слышал от единственного выжившего с того плота. После шторма плот ревизора выбросило на берег недалеко отсюда, в устье реки. Люди отошли недалеко, до ближайшей бухты, но нашли там плот Нарваэса. Во время бури погибло столько людей, что оба экипажа можно было бы уместить на один плот, но губернатор отказался принять выброшенных на берег людей на борт. Наоборот, он приказал своим людям высадиться и сказал, что с этого момента оба экипажа пойдут по суше, а он со своим пажом будет следовать за ними по воде вдоль берега. Он обещал, что если они выйдут к реке, то он переправит экипаж через нее на плоту. Разумеется, ревизор взбунтовался. Впрочем, с такими-то приказами, кто может его винить? Он начал жаловаться, что губернатор снова разделяет людей на сухопутный и морской отряды, и упрекнул того, что опыт его ничему не научил. Нарваэс тут же снял его с командования и назначил старшим в сухопутном отряде одного из своих людей, скотину по имени Сотомайор. В итоге всем пришлось идти по берегу, пока Нарваэс плыл рядом. На следующую ночь, когда они разбили лагерь на берегу, Нарваэс ночевал на плоту вместе с пажом и штурманом. Но в середине ночи поднялся ветер, и плот унесло в море. Остальные выжившие несколько дней шли вдоль берега, надеясь добраться до Пануко пешком. Когда один из них умер от болезни, они его съели. А вскоре они начали убивать и есть друг друга. Последним выжившим был Эскивель, медник, который еще доедал Сотомайора, когда его нашли эти индейцы.
– Они с-с-стали к-к-каннибалами?
– Да, святой отец.
– В-в-все?
– Так мне рассказал Эскивель.
– Нет! – воскликнул монах. – Нет-нет-нет! Должно быть, у него была лихорадка и он бредил. Или он придумал эту историю, чтобы напугать тебя. Я знал Эскивеля. Он бы не смог совершить то, что, по твоим словам, совершил.
– Святой отец, кто станет врать о таких вещах?
«Никто», – подумал я. Никто не стал бы врать о том, что стал каннибалом. Эскивель наверняка говорил правду. Какая ужасная история. История из тех, что пересказывают снова и снова, и с каждым повторением она становится только хуже. Из-за Эскивеля и Руиса, наверное, все индейцы в этих местах уже были убеждены, что белые чужаки, пришедшие на их земли, – чудовища, пожирающие себе подобных. А какое место во всем этом отведено мне, единственному черному среди этих белых?
– Как думаешь, далеко ли отсюда до Пануко? – спросил я со своего места под деревом.
– Бьюсь об заклад, очень далеко, – ответил Мартин.
Он объяснил, что индейцы, с которыми он жил, никогда не слыхали про испанский порт в этих местах. Он должен быть намного дальше отсюда, и Мартин даже и предположить не мог, займет ли путь до него две недели или двадцать. Поэтому он и решил остаться жить с индейцами навсегда.
Известие, которое он принес, заставило всех надолго замолчать, и мы сидели на берегу, ощутив внезапно навалившуюся усталость при мысли о переходе, который нам еще предстоял. Должно быть, вид у нас был довольно жалкий, потому что два индейца предложили принести нам еды. Мартин и монах отправились с ними, чтобы принести корзины, но через час с вяленым мясом и орехами вернулся один Мартин.
– Где отец Ансельмо? – спросил Диего, вставая.
– Он не захотел возвращаться, – ответил Мартин.
– Что ты такое говоришь?
– Он больше не хочет искать Пануко.
– Лжец! – выкрикнул Диего; к глазам у него подступили слезы, и он заморгал, сдерживая их. – Ансельмо бы никогда так не сказал! Он бы никогда не сдался!
– Он не хочет возвращаться, – повторил Мартин.
– Что вы с ним сделали? Где он? – Диего был уже готов ударить Мартина, но Дорантес его удержал.
– Я говорю правду, – пожал плечами Мартин. – Монах сказал, что хочет поселиться с этим племенем, как и я, и что вам не следует возвращаться за ним или пытаться его переубедить.
Одно дело терять людей в реке или от болезни. Совсем другое – когда монах добровольно решил отказаться от нас. Он всегда видел в каждом из нас лучшее. Кто будет делать это вместо него? Я оплакивал его внезапный уход так же, как оплакивал бы уход любого хорошего человека, рядом с которым провел многие месяцы, но для кастильцев, и особенно для Диего, его уход, думаю, показался жестоким предательством. Диего отказался есть крольчатину, которую принес нам Мартин, и погрузился в молчание на весь оставшийся вечер.
* * *
Но худшее ждало нас впереди. Утром мы не смогли разбудить Фернандеша и Бенитеса: они умерли во сне. Я никогда не был суеверным, но теперь начал задумываться над пророчеством той мавританской женщины из Орначоса. Наверное, она была права – эскадра
