маленьких плота – на каждый предполагалось посадить половину из нас. Всего с одним топором дело шло медленно, но никто не жаловался. Все изменилось, когда плотник Фернандеш начал связывать бревна вместе.
– Ты используешь слишком много конского волоса, – говорили мы. – А вдруг завтра придется переправляться через другую реку?
– Я использую столько, сколько нужно, – отвечал Фернандеш. – Я ведь уже это делал.
– А почему ты делаешь всего два весла на каждый плот?
– Кто из нас плотник – вы или я? – огрызнулся Фернандеш, и солнце блеснуло на занесенном топоре.
Пришлось вмешаться отцу Ансельмо.
– Пусть Фернандеш делает свое дело, – сказал он нам. – Он знает, как лучше.
Когда первый плот был готов, мы спустили его на воду. Дубовые бревна были грубо обтесаны и все в занозах, а драгоценные пряди конского волоса едва удерживали их вместе. Мы с Диего сели по разным концам плота с веслами в руках, а Дорантес, Кастильо и отец Ансельмо сели посередине. С востока дул холодный ветер, от которого рубашки на их телах неистово хлопали.
– Нам нужно встать поперек ветра, – крикнул Кастильо.
Это была прекрасная идея: тела людей, стоявших рука об руку, превратились в подобие паруса, и ветер толкал плот вперед. Вода в реке была быстрая, но мутная. Под ней легко мог скрываться валун или ствол упавшего дерева. Со смесью страха и возбуждения мы гребли по течению и, к нашему огромному облегчению, сумели добраться до другого берега.
Оттуда мы позвали переправляться остальных. Как ни странно, оба гребца на втором плоту сели на носу, из-за чего им было сложнее удерживать равновесие. И, хоть они наверняка видели, как Кастильо использовал ветер нам в помощь, они не последовали нашему примеру. Они гребли энергичнее, чем нужно, и плот быстро набрал скорость. Стоя на берегу, мы смотрели с напряжением пленников – мы могли наблюдать за ними, но ничем не могли помочь. Они двигались вниз по реке с ужасающей скоростью. Как только они оказались на расстоянии слышимости, Дорантес крикнул своему другу Вальдивьесо:
– Прыгай, дружище! Прыгай! Ты сможешь доплыть до берега!
Вальдивьесо бросился в реку, вскрикнув, когда его тело оказалось в холодной воде. Его спутники на плоту ударились в панику. Суденышко было очень простое – почти квадратная конструкция без руля, который помог бы удерживать скорость и направление. Теперь, когда Вальдивьесо спрыгнул, плот стал еще легче и поплыл еще быстрее. Течение несло его, словно сухую ветку. Вскоре еще двое пассажиров плота бросились в воду, но Эстрада и Чавес, не умевшие плавать, остались. Больше мы их не видели.
Потеря сразу двоих товарищей всего через день после того, как мы покинули остров Злоключений, стала для нас большим потрясением. Трудно было избавиться от мысли, что над нашей экспедицией тяготеет злой рок. Сидя потом на берегу и дрожа, несмотря на горящий огонь, я начал думать, чей черед придет следующим. И когда наступит мой? Через два дня? Через три? Через неделю? Одновременно я пытался убедить себя в том, что на этом все должно закончиться, что это – последнее испытание. Я уже достаточно пережил. Я смыл с себя вину за любое зло, за которое мы все несли наказание, и скоро доберусь до Пануко, вернусь домой. Я спасусь.
Мы шли по тропе весь следующий день, питаясь лишь голубикой и полевой травой. У нас отросли длинные и густые бороды, но теперь, с синими от ягод зубами и выпученными от непереваренной травы животами, мы стали напоминать персонажей какой-то старинной истории, которую из поколения в поколение рассказывают маленьким детям, чтобы предостеречь их от опасностей, подстерегающих вдали от дома. Наконец мы вышли к прекрасной зеленой лагуне, в которой мирно купался человек. Увидев светлые волосы и белую кожу в сверкающих водах, монах окликнул его. Мужчина подплыл к берегу быстрыми и плавными гребками и вышел из воды нагим, словно в день своего рождения.
Это был Франсиско Леон, поселенец из отряда Кабеса-де-Ваки, сапожник, который не раз доказал свою пользу капитану за время наших странствий по Флориде: в долгом походе нет ничего дороже обуви и никого ценнее человека, способного ее починить. Он был высок и широкоплеч, а на лице, прямо под правым глазом, виднелся шрам. Мы не видели его со времени переправы через Великую реку и уже давно считали погибшим, но Леон поведал, что после высадки на острове Злоключений он вместе с двумя другими спутниками гулял по берегу и наткнулся на брошенное индейское каноэ. Они переплыли на нем сюда, на материк, но не сумели правильно привязать и в результате потеряли лодку. Мы все ошеломленно молчали, представляя себе, что могли бы сделать с каноэ, если бы знали о нем.
– Но почему вы не рассказали о каноэ Кабеса-де-Ваке? – с негодованием спросил Дорантес.
– Долбленка была слишком мала, чтобы вместить всех, – ответил Леон.
– Вы могли переправиться в несколько приемов.
– Кабеса-де-Вака привел индейцев к нам на берег и хотел, чтобы мы пошли с ними в их поселение.
– И поэтому вы решили не рассказывать ему о каноэ?! Болван! Он мог бы с его помощью по частям перевезти всех своих людей на материк, а может быть, и моих людей заодно. Им не пришлось бы зимовать на острове. Ты знаешь, сколько народу погибло? Их смерти на твоей совести.
– С чего это? Капитан не спрашивал моего мнения о том, стоит ли идти в деревню к дикарям. Так зачем мне спрашивать у него, что делать с каноэ?
Этот ответ так разозлил Дорантеса, что он отвернулся от Леона и уставился на лагуну. Его авторитет ставили под сомнение едва ли не каждый день с тех пор, как мы покинули Устричную бухту, а он не знал, как на это отвечать, и власть постепенно ускользала у него из рук.
Неловкое молчание попытался прервать Кастильо.
– Что случилось с остальными, кто пошел с тобой? – спросил он.
– Умерли от лихорадки, – ответил Леон.
– А ты? Чем ты питался всю зиму?
– Устрицами, водорослями, травой, птичьими яйцами, ящерицами – всем, что удавалось найти.
И вновь обстановку попытался разрядить отец Ансельмо. Он ласково обнял Леона за плечи, несмотря на его ужасное признание.
– Вчера мы потеряли двоих христиан, – сказал он. – Но теперь Господь вернул тебя нам, а нас – тебе.
Он долго шептал молитву, благодаря Всевышнего за то, что Он благословил отряд новым спутником, и прося о благополучном возвращении в Пануко. Леон благодарно поцеловал монаху руку. Потом с ловкостью белки он взобрался на стоявшее рядом дерево, откуда спустился с одеждой, ножом и парой перчаток,
