в инструменте. Почему-то наше прибытие в лагерь не вызвало того любопытства, которое мы уже привыкли ожидать. Залаяли псы, дети подбежали к нам, а женщины оторвались от своих занятий, чтобы посмотреть, но уже через несколько мгновений весь лагерь вернулся к своим обычным занятиям. Поэтому мы набрали хвороста, разожгли костер и стали ждать. На закате Балсехекона принес нам целую оленью ногу с мягким мясом и тоненькой прослойкой жира. Мы едва не расплакались от счастья, принимая оленину. Он посмотрел на нас, как смотрят на упорного попрошайку, – с безразличием или сочувствием, которое затем сменится раздражением.
* * *
Мы собирались пуститься в путь рано утром на следующий день, но запах похлебки, которую утром готовили женщины, оказался настолько соблазнительным, что все решили подождать. Мы собирались поесть ее и, отдохнув и набравшись сил, отправиться дальше вдоль берега. Но на следующий день аромат зайца, жарившегося на вертеле, оказался настолько божественным, что наша решимость улетучилась. Я не верю, что кто-то из нас собирался остаться с каранкавами, но потеря Эстрады и Чавеса, дезертирство отца Ансельмо и гибель Фернандеша и Бенитеса потрясли нас, и мы начали бояться идти через глушь. Каранкавы до мелочей знали эту прибрежную землю – ее реки и охотничьи угодья, какие растения съедобны, а какие ядовиты. Положиться на них казалось верным путем к выживанию.
В конце первой недели нашей жизни с племенем нам нанес визит касик Окманцул. Солнце уже час как поднялось, но некоторые еще спали вокруг остатков вечернего костра. Остальные доедали остатки пищи, принесенные одной из женщин. Окманцул окинул взглядом наш скромный лагерь, оценивая, что у нас есть и что мы делаем. На плечах у него была накидка из шкур, украшенная белыми бусинами и перьями. Несмотря на невысокий рост и щуплое сложение, он был наделен природной властностью, и никому не пришло бы в голову противиться ему. Сейчас он говорил тихо, почти шепотом.
– С сегодняшнего дня, – заявил он, – вы будете отрабатывать то мясо, которое вам дают. И вы должны отправиться на охоту.
Мы все закивали и вежливо отвели взгляды в сторону, но, едва касик отошел достаточно далеко, Дорантес пожаловался, что не сможет управляться с туземным оружием. Луки у каранкавов были около семидесяти пульгад[35] длиной – почти в человеческий рост, а тетивой служили жилы.
– Я не смогу стрелять из такого лука, – сказал Дорантес.
– Я смогу, – возразил Диего.
– Ты, Тигр?
– Да, я.
– Ты только сам себя ранишь.
– Ты слышал, что сказал касик. Один из нас должен пойти на охоту.
Братья долго смотрели друг на друга с вызовом. Потом Дорантес ушел, качая головой.
– Я пойду с тобой, – сказал я.
Я вспомнил, как Диего пошел со мной в лагерь капоков, когда других желающих не нашлось, и теперь хотел отблагодарить его за ту доброту.
– Я тоже, – добавил Кастильо.
Меня это предложение удивило. Из-за частого несогласия Кастильо с губернатором у меня сложилось о нем впечатление, как об умном и упрямом человеке, но он никак не походил на усердного или способного работника. Все это исчезло перед лицом непрерывных лишений. В конце концов, остроумный ответ не накормит и не согреет ночью. Теперь юный дворянин начинал руководствоваться сердцем, а не умом.
* * *
Был час, когда на охоту вылетали совы. Мы тихо последовали за каранкавами из лагеря, приняв предложение выпить из фляжки по глотку настоя, который обострил наши чувства. Каждый треск в кустах, каждый шорох в деревьях звучал как пушечный выстрел. Шедший рядом со мной Балсехекона метнул копье, как мне показалось, в сухой куст, но все же сумел поразить добычу, остававшуюся для меня невидимой. Через некоторое время тропа начала спускаться к ручью. Его мелкие воды медленно описывали круг, образуя что-то вроде заводи, прежде чем устремиться дальше к реке. Из кустов выпрыгнула лягушка, упав в водоем, на берегу которого пил воду заяц.
Я жестом показал Кастильо, чтобы он обошел ручей слева, а сам пошел справа. Диего был вооружен одолженным у индейцев луком. Мы осторожно двинулись вперед, но, когда Диего выстрелил, стрела лишь оцарапала зайца. Он похромал прочь, но мы с Кастильо бросились к нему каждый со своей стороны. Я бросился на зверька, но тот брыкнул задними лапами с такой яростью, что едва не выскользнул у меня из рук. Потом Кастильо ударил его камнем, раздробив череп. Ручейки крови окрасили мех зайца в темно-красный цвет.
Увидев, во что мы превратили несчастного зайца, каранкавы немало повеселились за наш счет. Я слышал, как они пересказывали произошедшее другим членам племени после возвращения, но, по крайней мере, в тот вечер у нас было мясо, которым мы поделились со своими товарищами. Мясо было мягкое, вкусное и легко отходило от кости. Я изо всех сил старался есть медленно, чтобы растянуть этот момент, но не мог сдержаться и ел жадно.
Гром барабанов на площади лагеря заставил нас обернуться. Каранкавы что-то праздновали.
– Один из них женится, – пояснил Леон.
– Откуда ты знаешь?
– Я утром видел, как они купали и одевали девушку.
– Ты видел ее нагой?
– Нагой как в тот день, когда она родилась.
– И какая она на вид?
– Очень милая. Для индианки.
– Ты женат, Леон?
– Ага.
– Должно быть, скучаешь по жене.
– Ты явно никогда ее не видел, иначе бы так не говорил.
Мы все рассмеялись, включая и самого Леона. Мы не слишком хорошо его знали: он был из отряда Кабеса-де-Ваки, но теперь, похоже, наше веселье придало ему уверенности. Я видел в свете костра, как он улыбается.
– А вы уже спали с кем-нибудь из них? – спросил он.
– Нет, конечно, – ответил Дорантес.
Хоть он и любил похвастать своими романтическими подвигами, вопрос его, казалось, оскорбил.
– А я – да, – заявил Леон без тени смущения, даже с гордостью.
– Да? А когда это было?
– В Апалаче.
– Так это был ты?
Перед моими глазами вдруг возникла картина, которую я наблюдал в Апалаче: женщины, пытающиеся вырваться из рук солдат, их крики боли. Правду ли говорил Леон или просто выдумывал жестокую историю, чтобы развлечь остальных кастильцев? Тыльной стороной ладони я утер жир с губ. Я вглядывался в лицо Леона – в его маленьких глазках не было ни капли тревоги, и он с видимым удовольствием жевал мясо.
– Ага, это был я, – сказал он. – И Мартин, и Эухенио. Нас тогда в Апалаче несколько таких было.
Огонь взметнулся в небо, когда в него попали капли жира от жарящегося зайца. Вдалеке барабаны умолкли, а потом забили вновь, на этот раз уже в более быстром
