Такое положение вещей было понятным и по существу неизбежным. Идея непосредственной («жесткой») связи между стимулом и реакцией настолько упрощена и антифизиологична, что если бы она действительно была неразрывно связана с рефлекторным принципом, то это сделало бы, конечно, совершенно немыслимыми поразительные успехи, достигнутые нейрофизиологией за последнее столетие. Идея однозначной зависимости реакции от стимула прозвучала прогрессивно в первой половине XVII века в устах Декарта. Но если бы эта же идея определяла рефлекторную концепцию и в наше время, то весь поразительный взлет учения о мозге (истоки которого бесспорно связаны с классическими представлениями о рефлексе) выступил бы как какой-то грандиозный парадокс.
Все это хотелось бы отчетливо установить не только в интересах уточнения исторической истины. Если мы твердо договоримся, что расхождения возникают не по поводу того, однозначно или неоднозначно зависит реакция от стимула (серьезные споры на эту тему вряд ли пережили XIX век), то сразу же сможем ввести дискуссию в ее подлинное и очень важное русло. Спор (и очень принципиальный) должен сегодня идти не о том, существуют ли факторы, опосредующие связь между стимулом и реакцией, а о том, каковы эти факторы, какие механизмы ими активируются и как обеспечивается их строго избирательный конечный эффект. Поставив же вопрос таким образом, мы оказываемся в области, в которой в последние годы произошли особенно значительные сдвиги, отразившие изменение понимания нами некоторых важных принципов функциональной организации работы мозга.
Для классической нейрофизиологии представление о факторе, вклинивающемся между сигналом и реакцией, свелось на первых порах к общей идее «функционального фона», на который падает раздражение и который определяет судьбу реакции в не меньшей степени, чем воздействующий стимул. Конкретное же содержание этой общей идеи эволюционировало, отражая постепенное усложнение представлений о механизмах и закономерностях нервной деятельности. Если на ранних этапах в качестве основной особенности «функционального фона», ответственной за характер реакций, рассматривалась только степень возбудимости отдельных непосредственно активируемых нервных образований, то в дальнейшем это исходное представление значительно расширилось. Характеристиками функционального фона, влияющими на качество реакций, становятся особенности изменения возбудимости нервных структур во времени («фазовые» состояния, «суммационные» эффекты и т.п.); изменения возбудимости системного характера (отражающиеся, например, в феноменах «индукции» и «иррадиации», описанных еще в самых ранних работах павловской школы); обусловливаемые «проторением» в смысле придававшемся этому понятию Ехner; вытекающие из концепции доминанты Ухтомского; изменения параметров, косвенно связанных со сдвигами возбудимости (например, функциональной лабильности, по Введенскому); модификации состояния возбудимых образований, вытекающие из организации временных связей, и т.д.
Когда же возникал вопрос, какие именно из этих харектеристик придают реакции относительную независимость от стимула, обеспечивая тем самым ее гибкость и биологическую целесообразность поведения, то в различные периоды давались разные ответы. Наиболее глубоким из таких ответов, предвосхитившим, как мы увидим несколько позже, важное направление последующего развития идей, явилась, бесспорно, павловская концепция «подкрепления». В этой концепции прозвучала мысль, чрезвычайно близкая к позднее сформулированному принципу «кольцевой» регуляции, а именно представление, по которому эффекторное управление реакцией (ее приспособительное упрочение или, напротив, приспособительное торможение) определяется афферентными импульсами, сигнализирующими об удовлетворении или, напротив, о неудовлетворении потребности организма.
Шаг, который пришлось сделать, чтобы от этой классической схемы перейти к широко теперь известной другой (по которой приспособительное поведение регулируется на основе информации о степени «рассогласования» между «достигнутым» и «потребным», приходящей в порядке отрицательной обратной связи), логически был настолько невелик, что мы с полным правом можем рассматривать павловскую концепцию «подкрепления» как дальновидное предвосхищение главной линии последующего развития идей в аналйзе всей этой сложной проблемы. Такое понимание подтверждается, в частности, тем примечательным фактом, что в долгие годы, которые отделили друг от друга зарождение обеих упомянутых выше схем, ни одно, пожалуй, другое понятие, сформировавшееся в рамках классической теории физиологических механизмов поведения, не привлекало такого внимания, не вызывало таких споров и не породило такую огромную литературу, как именно понятие «подкрепления». Для иллюстрации этого обстоятельства можно напомнить множество хорошо известных работ, выполненных в павловской школе, а также работы Hull, Skinner, Broadbent, Hilgardи Marquis, George и др.
Понятие «подкрепления» выступило в этих исследованиях как свеобразный мостик, который не только логически подготовил переход от одного уровня понимания принципов организации адаптивного поведения к другому, но и отразил этот переход исторически.
§87 О современном понимании общей схемы и элементов функциональной организации действия
Выше в самых общих чертах был обрисован сложный путь, на котором производились попытки осмыслить связь между стимулом и реакцией с позиций нейрофизиологии. Эти попытки, следовательно, не только не характеризовались приверженностью к примитивным механистическим построениям, но, напротив, говорили о настойчивом стремлении освобождаться от таких построений. Их авторы использовали, по существу, все средства, которые была в состоянии предоставить для этой цели современная им теория нейродинамики.
Мы вновь подчеркиваем это обстоятельство не потому, что так уже увлечены полемикой с Миллером, Галлантером и Прибрамом. Дело обстоит гораздо серьезнее. Основной отрицательный момент, вытекающий из упрощения классического подхода к проблеме связи между стимулом и реакцией, заключается в том, что критики этого подхода, ограничиваясь подобным упрощенным истолкованием, не вскрывают то, что в этом подходе действительно является слабым и его принципиально ограничивает. Мы имеем в виду следующее.
Как было хорошо показано в отечественной литературе Л. В. Крушинским, а за рубежом многими из этологов [252], поведение приобретает приспособительный характер только тогда, когда оно выступает в форме последовательности действий, каждое из которых ориентированно в направлении определенной объективной цели. Но если это так, то становится очевидным, что одно только отсутствие жесткой связи между стимулом и реакцией, которое возникает при наличии любого опосредующего фактора, недостаточно для реализации приспособительного поведения. Совершенно необходимой является внутренняя согласованность актов поведения, последовательное развертывание которых формирует действие, соответствие этих актов смыслу ситуации, т.е. наличие определенного избирательного отношения каждого из этих актов к конечному результату действия. Без понимания факторов, которые обеспечивают эту взаимную согласованность и избирательность реакций, мы останемся не менее беспомощными в анализе адаптивного поведения, чем если бы действительно ориентировались до сих пор на пресловутую «жесткую» схему Декарта.
Стремление более глубоко понять механизмы, лежащие в основе этих специфических особенностей поведения, наложило глубокий отпечаток на нейрофизиологические и психологические искания последних лет, поскольку объяснить избирательность приспособительного реагирования оказалось возможным, только использовав представления принципиально нового, необычного для предшествующего периода типа.
Лучшим примером подобных представлений является уже неоднократно упоминавшаяся нами схема «сличения» и «коррекции», которая используется в настоящее время большинством исследователей при анализе отношения реакции к стимулу. Мы уже говорили, что эта схема в очень изящной и одновременно глубокой математической форме была сформулирована Н. А. Бернштейном еще в 1935 г., т.е. за 13 лет до опубликования ставшей классической монографии Н. Винера. Внутреннюю связь этой схемы с более ранней павловской концепцией «подкрепления» мы также только что подчеркнули. К этому можно добавить, что логические корни всей этой схемы удается проследить еще в работах И. М. Сеченова,[55] а также в удивительной по дальновидности формулировок статье Dewey, относящейся к 90-м годам прошлого века [134][56].
