Переживание этого отношения приводит к созданию аналога (или «Образа») объективной действительности не отождествляемого, однако, субъектом с последней и выступающего для сознания как своеобразная «модель» мира предметов. Использование этой модели в процессе регулирования поведения позволяет получить все те неисчислимые преимущества, которые возникают, если непосредственному управлению каким-либо процессом предшествует фаза предварительной наметки этого управления на более или менее точной копии, «слепке», «модели» предстоящих реакций. Перефразируя Valensin, можно поэтому сказать, что человек стал неизмеримо богаче в своих возможностях воздействия на мир, после того, как он оказался в состоянии не только воспринимать, мыслить и чувствовать, но и сознавать, что он есть существо, которое воспринимает, чувствует и мыслит.
Очень показательным для состояния современной дискуссии об активной роли сознания является то, что сходное понимание прйчйн и механизмов этой роли и, следовательно, какой-то отход от скептической позиции Uttley и др. можно встретить и в рамках самой нейрокибернетической литературы. Мы упомянули выше (§14) о работах по теории управления, в которых подвергается анализу возможность для саморегулирующейся системы дать ответ на вюпрос о вероятном исходе эксперимента, без того чтобы последний был фактически этой системой поставлен. Как указывает Minsky, такой ответ может быть получен только от какой-то подсистемы, которая находится внутри саморегулирующейся системы и выступает как модель взаимоотношений последней и внешней среды. Если информация, полученная от такой подсистемы, может повлиять на процессы, разыгрывающиеся на общем выходе всей конструкции, то перед нами возникает своеобразная картина автомата, деятельность которого регулируется на основе «презентироваиности» ему не только совокупности внешних воздействий, но и информации, поступающей от его собственной поведенческой «модели». По полушутливому замечанию Minsky, подобный автомат, располагая знанием внешнего мира и «самого себя» и корригируя свою деятельность, направленную на внешний мир, на основании данных «интроспекции» должен был бы различать в себе уровень «тела» и уровень «духа» и был бы вынужден энергично сопротивляться указанию на то, что он вопреки всему остается только неодушевленным роботом [125].
Мы напоминаем этот пример потому, что он отчетливо показывает, что даже если мы остаемся в рамках обычных кибернетических трактовок, мы отнюдь не обязаны неукоснительно следовать за Shannon, Uttley, George, Rosenblatt и др. в их скептической оценке роли сознания. Эта оценка вытекает в гораздо большей степени из особого смысла, который вкладывается этими авторами в представление о сознании, чем из подлинной логики нейроки- бернетического подхода.
Принимая, как это справедливо подчеркивает А. Н. Леонтьев, что факт осознания сводится в основном к «презентированности» субъекту объективной действительности, в ее «отделенности, в ее независимости от субъективного к ней отношения» [52] и что эта отделенно «презентированная» данность может быть использована как модель при отработке процессов регулирования, мы получаем возможность понять не только функцию сознания как фактора регуляции поведения, но и активное отношение сознания к другим формам психики. В работе мозга, как и в работе логической конструкции Minsky, использование информации, идущей от подобных «презен- тированных» «аутомоделей», резко расширяет операци- альные и адаптивные возможности, хотя физиологические механизмы, на основе которых происходит это расширение, остаются далеко не ясными. В связи с этим становится очевидной органическая включенность этих «аутомоделей» в работу саморегулирующихся систем, внутренними элементами которых они являются, следовательно, подлинно активный характер их роли.
Можно, таким образом, сказать, что функции сознания раскрываются в какой-то степени, если учитывается участие сознания в процессах психологического моделирования действительности и тем самым регулирования предстоящей деятельности. Эволюционный процесс разрешил задачу подобного моделирования, обеспечив способность человеческого мозга создавать «презентированное» отражение окружающего мира. Можно, конечно, по этому поводу задавать много на первый взгляд странных вопросов: является ли, например, этот избранный филогенезом вариант решения задачи моделирования единственным, который вообще возможен? А если моделирование, необходимое для продуктивной деятельности саморегулирующихся систем, осуществимо на разных путях, в том числе на путях, не обязательно связанных с осознанием, то почему биологическая эволюция избрала в данном случае именно путь развития сознания, а не какой-либо другой и т.д.
Вряд ли, стоит сейчас задерживаться на вопросах подобного рода. Не исключено, конечно, — позволим себе эту улыбку, — что в процессе освоения Галактики человечеству придется когда-нибудь столкнуться с саморегулирующимися системами, у которых задача внутреннего моделирования решается на основе качественно иных принципов, чем те, которые используются с этой целью в мозгу человека. Для нас важны сейчас не более или менее фантастические предположения о подобных принципах, а понимание осознания, как одного из элементов класса потенциально возможных способов решения задачи прогностического моделирования и тем самым как активности, которая последовательно и в весьма специфической роли (вопреки тому, что думают многие из ведущих теоретиков нейрокибернетики) вписывается в круг общих представлений современной теории биологического регулирования.
Для нас важно также понимание сознания как особенности мозговой деятельности, которая полностью подчинена общим закономерностям биологической и социальной адаптации. С точки зрения Uttley и других «эпифеноменалистов», развитие сознания на высших уровнях фило- и онтогенеза выступает как трудно объяснимый парадокс (все функционально бесполезное должно, как известно, эволюционным процессом не стимулироваться, а устраняться). Представление же о сознании как о факторе, приспособительно влияющем на развертывание поведения, избавляет нас от довольно неприятного конфликта с теорией эволюции. Это тоже, конечно, является немаловажным аргументом в дискуссии.
Всего сказанного выше, по-видимому, достаточно, чтобы показать не только философскую, но и логическую несостоятельность мнения о том, что категорию сознания так уж легко сбросить со счетов. В действительности дело оказывается гораздо более сложным. Но в таком случае перед нами возникает задача, от которой те, кто стоит на позиции Uttley и его единомышленников, себя освободили: показав реальность сознания как фактора регуляции, охарактеризовать особенности отношения этого фактора к не менее реальному «бессознательному».
§91 Физиологическое, структурное и динамическое «бессознательное» (по Beliak)
Существование осознаваемых и неосознаваемых форм психики ставит, естественно, вопрос о характере отношений, существующих между обоими этими видами мозговой активности. Вопрос этот столь же важен, сколь мало разработан. Единственная попытка дать детализированный на него ответ принадлежит фрейдизму. Однако именно в этом ответе с особой отчетливостью прозвучали слабые стороны психоаналитического подхода: его односторонность и неизбежно связанная с последней тенденция к обеднению и упрощению описываемых зависимостей.
Можно с уверенностью сказать (хотя в литературе этот момент редко подчеркивается и, вероятно, прозвучит несколько неожиданно для адептов психоанализа), что одной из самых больших ошибок фрейдизма явилось то, что эта концепция резко сузила диапазон разнотипных и изменчивых отношений, существующих в действительности между неосознаваемыми формами высшей нервной деятельности и деятельностью сознания. Вся трудно вообразимая и внутренне противоречивая сложность этих отношений была Freud сведена к единственной динамической тенденции — к функциональному антагонизму сознания и «бессознательного», отразившемуся в учении о «вытеснении», в этом краеугольном камне психоаналитической теории на всех этапах ее развития, и в учении о символике, как средстве преодоления этого антагонизма. Мы предприняли бы совершенно бесплодную попытку, если бы стали искать в детально разработанной психоаналитической теории хотя бы намек на представление о функциональном синергизме «бессознательного» и деятельности сознания («сублимация», как и символизация, является, по Freud только средством спасения от разрушительных последствий извечного антагонизма сознания и «бессознательного», но отнюдь не выражением замещения этого антагонизма отношениями подлинного содружества). А в результате такого упрощения вся картина действительных функциональных отношений между осознаваемыми и неосознаваемыми формами высшей нервной деятельности и психики оказалась трансформированной фрейдизмом до неузнаваемости.
