Избрав, следовательно, в качестве единственного заслуживающего внимания аспекта «бессознательного» аспект «динамический», фрейдизм не имеет логического права обосновывать этот выбор идеей «моста», ссылками на приверженность принципу детерминизма и т.п., ибо роль «моста» выполняют и такие формы «бессознательного», которые психоанализ счел возможным полностью игнорировать.
§92 Установка как выражение связи информативного и алгоритмического аспекта действия
Можно ожидать, что на данном этапе спора о принципах взаимоотношения сознания и «бессознательного», который мы ведем с психоаналитическим направлением, наши оппоненты возразят приблизительно так. Хорошо, скажут они, пусть проблема «моста» «динамическим» пониманием «бессознательного» не исчерпывается, пусть, действительно, «бессознательное» в смысле, придаваемом этому понятию фрейдизмом, является лишь одним из многих факторов, опосредующих связь между аффектом и симптомом, намерением и поведением, но это фактор, имеющий непосредственное отношение к психологическому содержанию переживаний, в то время как «бессознательное» в его «структурном» понимании — это лишь совокупность физиологических автоматизмов, необходимых, возможно, для фактической реализации поведения (и, следовательно, также являющихся элементами «моста»), но никак не связанных со смысловой стороной ситуации. «Структурное» «бессознательное», скажут нам[61] это нечто напоминающее скорее «психические автоматизмы» Janet, чем «Оно» Freud, т.е. во всяком случае нечто лишенное того семантического оттенка, который характеризует «бессознательное» в его психоаналитическом понимании. А если это так, то вводя понятие «неосознаваемые формы высшей нервной деятельности», не подменяем ли мы предмет обсуждения и даже, более того, не прекращаем ли мы вообще спор с фрейдизмом, поскольку переходим к рассмотрению скорее физиологической и неврологической, чем психологической стороны поведения? Ведь в отношении физиологических и неврологических трактовок сторонники психоанализа могут с нами во многом согласиться, что отнюдь не вынуждает их к отказу от своих специфических психологических представлений.
Если бы возражения были сформулированы подобным образом (а в литературе — у Musatti, Brisset, Beliak — они, действительно, в такой форме иногда звучат), то в ответ нам пришлось бы подчеркнуть одну из центральных мыслей всего предыдущего изложения.
В качестве главных функций неосознаваемых форм высшей нервной деятельности мы выделили связь этой деятельности с процессами переработки информации и формирования и выражения «установок». При таком понимании использование понятия «неосознаваемые формы высшей нервной деятельности» приводит не к «подмене» предмета обсуждения, а напротив, к переносу спора именно в ту семантическую область, область значений и смыслов, которая является для психоанализа главной и в которой психоаналитическая мысль так долго считала себя единственным полноправным теоретическим направлением.
Для «установки» (как мы об этом подробно говорили выше, характеризуя позицию школы Д. Н. Узнадзе и полемизируя с Miller, Galanter и Pribram, а также уточняя отношение этого понятия к представлениям современной теории биологического регулирования) основным является то, что она влияет на нейрофизиологическую динамику и, следовательно, на поведение и психологические функции, будучи детерминируема конкретным психологическим содержанием, «смыслом» объективной ситуации, и относится поэтому к числу наиболее сложных, обобщенных форм отражения действительности. Центральным для этого понятия является то, что в нем «Образ» и «План» по терминологии Miller, Galanter и Pribram, т.е. аспект информативный (накопленные знания) и аспект алгоритмический (контроль порядка последовательности операций) слиты воедино. По существу, все значение понятия «установка», все оправдание использования этой категории, весь скрытый пафос основной мысли Д. Н. Узнадзе заключается в стремлении найти наиболее адекватное выражение для идеи этого неразрывного единства обоих упомянутых выше аспектов[62]. Но отсюда становится ясным, что неосознаваемые формы высшей нервной деятельности, понимаемые в свете учения об установке, принципиально выходят за рамки собственно физиологического аспекта мозговой активности в его узком понимании и что, следовательно, отношения между «структурным бессознательным» (по Beliak) и сознанием совсем не тождественны тем, которые обычно подразумевают, говоря о связи между так называемыми «психическими процессами» и составляющими их субстрат «физиологическими механизмами». Это первый очень важный момент, который мы хотели бы подчеркнуть при обсуждении всего этого сложного вопроса. Второй же, не менее важный, заключается в следующем.
§92 «Вытеснение» и диалектика противоречивых отношений между сознанием и «бессознательным»
Главным принципом взаимоотношений между сознанием и «бессознательным» фрейдизм объявляет принцип «вытеснения» и обхода этого «вытеснения» на основе «символизации». Благодаря такой трактовке все многообразие и разнородность связей между осознаваемыми и неосознаваемыми формами высшей нервной деятельности, между сознанием и «бессознательным» из рассмотрения фактически устраняются. При более же широком подходе именно с изучением полиморфности и противоречивости этих отношений связаны наиболее важные направления дальнейшей теоретической, экспериментальной и клинической разработки всей проблемы.
Есть, действительно, много оснований думать, что в определенных случаях неосознаваемые формы высшей нервной деятельности выступают как функциональные антагонисты тех мозговых процессов, которые лежат в основе сознания, т.е. выступают как активность, препятствующая работе сознания и в свою очередь этой работой дезорганизуемая. Яркие примеры такого функционального антагонизма можно видеть хотя бы при попытках осознанного воспроизведения двигательного навыка, принявшего благодаря частому повторению, форму «автоматизма». Концентрация внимания на таком автоматизированном действии нередко его грубо нарушает. Иногда основой антагонизма «осознанного» и «неосознанного» может явиться, как это подчеркивает С. Л. Рубинштейн, аффективная напряженность переживаний, иногда здесь примешиваются и разнообразные другие факторы.
Вместе с тем у нас нет никаких оснований рассматривать подобные антагонистические отношения как единственную и нормальную форму связи между сознанием и «бессознательным». Представление о подобных антагонистических отношениях, как об отношениях доминирующих, вступает в противоречие прежде всего с теорией эволюции. Неосознаваемые формы высшей нервной деятельности являются результатом развития, которое на протяжении тысячелетий стимулировалось естественным отбором.
Поэтому они должны играть принципиально ту же роль в биологическом и социальном приспособлении, что и формы высшей нервной деятельности, обусловливающие сознание.
Действительно, почти все упоминавшиеся выше экспериментальные исследования неосознаваемых форм высшей нервной деятельности, все экспериментальное изучение неосознаваемых «установок» говорят не только об антагонистических взаимодействиях между сознанием и «бессознательным», не только о взаимном их торможении, приводящем к распаду содружественной координации осознаваемых и неосознаваемых приспособительных процессов и выступающем наиболее ярко в условиях клинической патологии (а в особых ситуациях — при аффективном напряжении, утомлении, мешающих воздействиях, при обстановке «стресса» и т.п. — и в условиях нормы). Эти работы не менее убедительно указывают и на синергические взаимоотношения между сознанием и «бессознательным», доминирующие в обычных условиях и способствующие адекватной организации самых различных форм адаптивного поведения.
