На это противоречие (назовем его условно противоречием между непрерывностью фактической и дискретностью осознаваемой регуляции действия) неоднократно обращалось внимание в психологической литературе. Мы напомним два его наиболее интересных и взаимно друг друга дополняющих описания, из которых одно дано Д. Н. Узнадзе, а другое А. Н. Леонтьевым.
Д. Н. Узнадзе рассматривает проблему этого противоречия при обосновании теории «объективации»[65]. Как показывает приведенная (в сноске) выдержка из его фундаментальной работы «Экспериментальные основы психологии установки», он акцентирует регулирующее влияние, которое оказывает установка на целенаправленное действие. Что же касается степени осознанности фрагментов действия, динамика которых определяется установкой, то здесь позиция Д. Н. Узнадзе очень своеобразна. С одной стороны, он подчеркивает, что «у нас... нет настоящего основания» говорить об участии внимания в этих актах, с другой — признает, что эти акты переживаются с достаточной степенью ясности, чтобы «субъект был в состоянии ориентироваться в условиях ситуации его поведения». Регуляция же поведения, сопровождающаяся отчетливой концентрацией внимания на управляемом процессе, представляет, по Д. Н. Узнадзе, качественно особый план поведения, который определяется им как план «объективации» переживаний.
Мы видим, таким образом, как впервые возникает представление, по которому установка выступает в роли фактора регуляции актов поведения, переживание которых сопряжено с определенным снижением степени ясности их осознания (актов, в динамике которых «внимание не участвует»). Это представление выступает здесь как еще несколько упрощенная, только в главных своих контурах намеченная схема. По этой схеме следует различать только два уровня ясности осознания психических переживаний — уровень, характерный для «импульсного» поведения, которое определяется установками, и уровень, характерный для поведения, сопровождаемого напряженным вниманием и тем самым «объективацией»[66].
Однако вряд ли можно сомневаться в том, что за этой двучленной схемой, подчеркивающей лишь основные тенденции, скрыта в действительности гораздо более сложная система дифференциаций, охватывающая весь диапазон степеней ясности осознания от наблюдаемых при внимании, предельно напряженном, до сопутствующих типичным «автоматизмам», о которых иногда бывает очень трудно сказать, относятся ли они к неосознаваемым психическим явлением или же должны рассматриваться скорее лишь как своеобразная, очень сложная нервная активность, которая из-за предельной редукции своего отражения в переживаниях субъекта не может трактоваться как явление подлинно психическое (хотя бы неосознаваемое).
На эту проблему множественности уровней осознания и изменчивости содержаний, которые характеризуются определенной степенью осознанности, обращает особое внимание А. Н. Леонтьев. Ему принадлежит и указание на связь, которая существует между отношением элемента действия к задаче последнего и степенью осознаваемости этого элемента. А. Н. Леонтьев обращает внимание на то, что при обучении субъекта любому сложному действию отдельные звенья этого действия также формируются вначале как своеобразные самостоятельные «микродействия», т. е. регулируются осознанно. Затем, однако, они включаются в структуру «макродействия» лишь как его составные «операции», которые непосредственно уже в сознании не «презентируются». На этом этапе происходит сдвиг в степени их осознанности и, следовательно, их регулирование, не допускающее никаких «пауз», переходит к инстанции, управляющие воздействия которой уже более не осознаются. «Это однако, — как отмечает Л. Н. Леонтьев, — не значит, что они вовсе перестают сознаваться. Они лишь занимают другое место в сознании: они... при известных условиях могут сознаваться. Так в сознании опытного стрелка операция выравнивания мушки, как и само положение ее по отношению к прорези, могут быть не презентированы. Достаточно, однако, какого-нибудь отклонения от нормального осуществления этой операции, и тогда сама эта операция, как и ее предметные условия, отчетливо выступают в сознании» [52, стр. 297].
Таким образом, особенностью развитого сознания оказывается то, что оно располагает содержаниями не только актуально ему «презентированными», но и такими, которые лишь потенциально осознаваемы в определенных ситуациях. Развивая далее мысль о неодинаковой осознаваемости различных элементов структуры поведенческого акта, А. Н. Леонтьев подчеркивает изменчивые отношения, существующие в этом плане между содержаниями, не одинаково связанными с целями и с мотивами действия и т. д.
Сопоставляя позиции, которые занимают Д. Н. Узнадзе и А. Н. Леонтьев при анализе проблемы сознания, нетрудно заметить, что они в важных отношениях своеобразно дополняют друг друга. Если Д. Н. Узнадзе несколько схематически и обобщенно освещает вопрос о различиях в степени осознания разных форм и компонентов действия, то Л. Н. Леонтьев трактует эту проблему значительно более конкретно, отражая ее подлинную сложность. Однако Л. Н. Леонтьев не ставит вопрос о закономерностях и механизме регуляции действий, осознанное управление которыми по тем или иным причинам оказывается снятым, в то время как для Д. Н. Узнадзе этот последний вопрос выступает как центральный.
Только при совмещении картин, нарисованных Д. Н. Узнадзе и А. Н. Леонтьевым, мы получили адекватное представление о сложности градаций осознания разных элементов действия и одновременно о факторах, принимающих на себя управление действием, когда осознанное регулирование последнего оказывается устраненным[67].
§95 О вопросах «психоаналитического стиля», вытекающих из факта неосознаваемого регулирования сомато-вегетативных реакций и поведения
Изложенные представления позволяют понять, как разрешается противоречие между необходимостью непрерывности регуляции действия и грубо прерывистым характером регулирующей активности сознания. Сознание в силу каких-то не очень хорошо нами понимаемых, но, по-видимому, весьма глубоких причин совершенно не способно отправлять функцию непрерывного регулирования маловарьирующего процесса на протяжении сколько-нибудь длительных интервалов времени. Банальным психологическим фактом является то, что если внимание длительно сосредоточивается на одном и том же, т.е. монотонно изменяющемся содержании, то это автоматически приводит к снижению уровня бодрствования, к усилению активности торможения, вплоть до развития сна. И, наоборот, как это отлично известно тем, кто владеет ораторским искусством или является хорошим педагогом, лучшим средством поддержания внимания аудитории на должной высоте является достаточно частая смена содержаний, к которым это внимание приковывается. Образно говоря, осознание можно уподобить включению шофером едущего автомобиля света больших фар, создающего яркую освещенность малоизвестных критических участков пути, но с успехом заменяемого светом более экономичных малых фар, если путь известен и гладок. Другими словами, сознание — это скорее механизм выработки «гипотез» в критические моменты недостатка информации, механизм, позволяющий моделировать действительность на основе ее «презентирования» п обеспечивающий тем самым возникновение специфических для человеческого мозга форм приспособления, чем фактор регуляции приспособительных реакций, изменчивость которых имеет вынужденно непрерывный характер.
Такое понимание регулирующих функций сознания логически предполагает существование механизма неосознаваемого регулирования, этого своеобразного света «малых фар», который обеспечивает управление поведением в условиях, при которых сознание по каким-либо причинам переключено на другие психологические содержания, снижено, ограничено или вообще отсутствует. Из сказанного же на предыдущих страницах достаточно ясно, насколько важна роль, которую в подобном неосознаваемом регулировании играет фактор «установки».
При общем взгляде на всю изложенную схему функциональных взаимоотношений между осознаваемой и неосознаваемой регуляцией поведения напрашиваются два замечания. Прежде всего то, что эта схема отнюдь не нова. Если ее сопоставить с представлениями о соотношении между осознаваемыми и неосознаваемыми формами регулирования психической активности и поведения, существовавшими в допсихоаналитическом периоде и в начале XX века, в период разработки теории психических автоматизмов, теории образования навыков и т.п., то вряд ли можно подметить какие-либо существенные сдвиги в истолковании ролей, которые приписываются сознанию и «бессознательному» как регуляторам поведения. Прогресс, однако, обнаруживается, если мы переходим от анализа роли этих факторов к рассмотрению природы последних: он выражается в отказе от представления об «автоматизме» как о системе жестко фиксированных связей, в понимании несводимости категории «сознания» к категории «бодрствования», в истолковании связи неосознаваемой высшей нервной деятельности с процессами переработки информации, с динамикой установок и т.д.
