Так обстоит дело, пока мы не выходим за рамки круга феноменов, психологический характер которых очевиден. Картина, однако, существенно преображается, когда предметом рассмотрения становятся целенаправленные действия, при которых не только отсутствует «презентируемость» сознанию определенных психологических содержаний, но и сама «переживавмость» этих состояний или по крайней мере степень интенсивности, непрерывности и ясности подобной «переживаемости» становится самостоятельной и очень трудной проблемой. В подобных случаях главным, если не единственным регулирующим фактором поведения являются неосознаваемые формы высшей нервной деятельности, проявляющиеся в реализации определенных установок.
Можно поэтому сказать, что если неосознаваемые психические явления обнаруживаются в форме психологических феноменов более или менее обычного типа (только измененных определенным образом в своей структуре и динамике из-за их «непрезентируемости» сознанию), то основной доступной для объективного анализа формой, под которой выступают процессы неосознаваемой высшей нервной деятельности, в собственном, узком смысле этого понятия являются установки.
Но отсюда следует, что регулирующее воздействие, оказываемое неосознаваемой установкой на осознаваемые формы психики, является не только способом проявления, не только, если можно так выразиться, психологическим «фенотипом» установки, — оно является подлинным ее существом. Ничего, кроме этой способности к регулированию, установка в себе не заключает, она исчерпывается этой способностью. Поэтому, если бы мы теперь снова вернулись к вопросу о «динамической» природе неосознаваемых установок, о способности этих факторов непосредственно влиять на динамику поведения, то к экспериментальным аргументам предыдущего параграфа мы могли бы добавить соображение теоретического порядка: отрицать регулирующую способность установок значит отрицать само их существование, так как будучи лишены этой способности, они превращаются в выхолощенные абстракции, в бесплотные «тени понятий» D’Alembert, в категории, лишенные какого бы то ни было реального смысла[70].
§100 Ситуационно-неадекватное проявление неосознаваемых установок
Мы можем теперь поставить такой вопрос: если установки оказывают регулирующие воздействия на поведение, придавая последнему приспособительный характер, то не могут ли они проявляться при определенных условиях и в реакциях ситуационно-неадекватных — в действиях, отражающих расхождения между требованиями, предъявляемыми актуальной ситуацией, и скрытыми мотивами, выражаемыми установкой? Эта тема заслуживает специального внимания, во-первых, потому, что критика психоаналитических представлений редко ее касается (возможно, вследствие того, что испытывает некоторую перед ней неуверенность), во-вторых, потому, что обсуждая ее, мы сможем указать на еще одно направление мысли, помогающее с новых методических позиций анализировать проблемы, остававшиеся до последнего времени в монопольном ведении фрейдизма. В работах Freud эта тема выступила в основном как проблема описок, очиток и оговорок.
В смысловых соскальзываниях, наблюдаемых иногда в устной и письменной речи, Freud видел одну из возможностей, которыми располагает «вытесненное» переживание, для того чтобы в какой-то пусть редуцированной и искаженной форме проявиться в поведении. Freud придавал этим проявлениям «бессознательного» важное значение и возвращался к их анализу многократно (в «Лекциях по введению в психоанализ» и во многих других работах). Как же следует трактовать эти соскальзывания в свете изложенных выше представлений о «динамическом» характере неосознаваемых форм высшей нервной деятельности?
При рассмотрении этой проблемы можно занять одну из трех позиций. Либо рассматривать описки, очитки и оговорки как психологически случайные, не детерминируемые никакими скрытыми смысловыми факторами, либо, напротив, видеть здесь, как это и делает психоаналитическая школа, феномены не случайные, а как-то связанные с предшествующими переживаниями, определяемые этими переживаниями; возможна, конечно, и третья позиция, при которой следует считаться как с фактором случайности, так и с фактором латентной смысловой детерминированности реакций.
Если мы вспомним то, что было уже сказано выше (§79) о психологической трансформации, которую претерпевает аффект, после того как он перестает непосредственно осознаваться, станет очевидным, что вряд ли мы поступили бы последовательно, если бы предпочли первую из этих позиций — позицию негативную и апсихологическую. Влечения, аффекты, стремления продолжают существовать и после того, как внимание перестает на них фиксироваться. Но они продолжают существовать лишь в форме установок, которые проявляются в специфической избирательности реагирования, придают определенную направленность произвольным и непроизвольным действиям. А эти установки могут находить свое выражение в виде «случайных» ошибочных действий, так же как и в адекватном регулировании поведения. Для утверждения, что скрытая установка способна проявляться только в такой форме, которая соответствует актуальной ситуации и не может выражаться в форме ситуационно-несоответствующей, у нас нет ни теоретических, ни экспериментальных оснований.
Можно допустить, что те, кто опасается уступок психоаналитическому направлению, сочтут такое понимание недостаточно отграниченным от этого направления. Мы ответили бы на такую критику так же, как уже отвечали по аналогичному поводу. Уступки фрейдизму заключаются не в признании фактически существующих бесспорных и очевидных возможностей влияния «бессознательного» на поведение, а в согласии с тем психологическим объяснением, с той системой понятий и принципов, которые использует психоаналитическая теория, чтобы эти влияния истолковать. А можно ли сказать, что рассматривая «случайные» ошибочные действия как проявление латентных установок, мы переходим на позиции психоаналитического понимания и даем только новое название фактору, который эти действия вызывает, т. е. занимаемая несерьезной терминологической игрой? Такой вывод был бы, конечно, только поспешным и неправильным.
Когда мы рассматриваем «случайное» ошибочное действие как выражение скрытой установки, мы относим тем самым это действие к определенному классу явлений, понимая его при этом как один из многих, внутренне родственных составляющих этот класс элементов. Заняв же такую позицию, мы получаем совершенно новые возможности для объективного анализа.
Экспериментальная проверка психоаналитической теории «случайных» действий всегда наталкивалась на почти непреодолимые трудности, во-первых, из-за относительной редкости этих своеобразных реакций, и, во-вторых, из-за невозможности их создания в эксперименте с целью их последующего изучения. Если же мы будем рассматривать «случайное» ошибочное действие как частный вариант ситуационно-неадекватного выражения латентной установки, то перед нами сразу обрисовывается множество его функциональных аналогов, которые обнаруживаются при самых разных формах человеческих действий и поэтому могут без особого труда стать объектами строгого экспериментального исследования.
В качестве одного из таких аналогов можно рассматривать, например, то, что может быть названо «случайным соскальзыванием с основной темы разговора», логически немотивированным переключением в разговоре с основного направления, которого требует дальнейшее последовательное развитие мысли, на различные «боковые ответвления» этого направления или даже на совсем новые направления, логически несовместимые с основным. В подобных логических «соскальзываниях» с темы обнаруживается нередко такое же влияние латентных установок, как и то, которое проявляется в феномене «случайной» подстановки слова. Это влияние выступает здесь в более тонкой и более завуалированной форме, но зато оно может быть прослежено во множестве диалогов (а иногда и монологов). Приняв эту форму, влияние установки требует, однако, для своего изучения совершенно особого теоретического и методического подхода, ничего общего не имеющего с подходом психоаналитическим, а именно рассмотрения «разговора» (этого важнейшего, очень хрупкого при экспериментальном к нему прикосновении и, возможно, именно поэтому удивительно мало до сих пор изучавшегося феномена) как некоторой логической системы, как развертывающейся во времени логической структуры, в которой можно проследить сложное взаимодействие различных организующих ее содружественных и антагонистических факторов.
