Для того чтобы ответить на этот вопрос, переадресуем его сначала к теории обычных, осознаваемых форм целенаправленной деятельности.
В очень изящной форме проблема осознаваемого действия как «динамической системы» была поставлена еще в 30-х годах, Lewin, Б. В. Зейгарник, М. И. Овсянкиной и др. [197]. В остроумных экспериментах, значение которых для теории организации поведения мы сейчас только начинаем по существу понимать, этой группе исследователей удалось показать всю резкость психологических сдвигов, которые возникают при невозможности реализовать, выразить в поведении задуманный план действий («осуществить намерение»). Б. В. Зейгарник были, например, выявлены характерные различия в способности к запоминанию завершенных и незавершенных действий (вошедшие в дальнейшем в советскую и зарубежную психологическую литературу под названием «феномена Зейгарник»). М. И. Овсянкиной было продемонстрировано влияние затормаживания произвольного действия на развертывание других целенаправленных актов. К выводам о «динамическом» (в вышеуказанном смысле) характере целенаправленных действий пришли несколько позже и другие. В результате исследования сосудистых и электро-кожных реакций К. Ф. Осусскому, Л. А. Бардову, А. Я. Мергельяну удалось показать сходную откликаемость на помехи, препятствующие реализации намерения, многих физиологических показателей. И вряд ли нужно напоминать, что если мы обратимся к художественной литературе, то именно классические ее образцы дадут нам неисчислимое количество примеров подлинно драматических эффектов, которые вызываются невозможностью реализации в поведении установок, окрашенных аффективно.
Все эти наблюдения не оставляют сомнений в «динамическом» характере осознаваемых действий, выступающем как неотъемлемая, по-видимому, черта всякой вообще целенаправленной активности. Эта черта проявляется более отчетливо при аффективной окрашенности действий, но она не исчезает, как показали опыты Б. В. Зейгарник и др., даже в том случае, если действие развертывается в специфически лабораторной обстановке и остается весьма далеким от области переживаний, по настоящему затрагивающих эмоциональную жизнь обследуемого субъекта.
Так обстоит дело с более или менее ясно осознаваемыми действиями и установками, лежащими в их основе. Относится ли, однако, это представление о «динамическом» характере действий только к осознаваемой целенаправленной активности или же аналогичным «динамическим» характером обладают и неосознаваемые компоненты поведения?
Если бы, согласившись с фактом существования неосознаваемой приспособительной деятельности, мы отказались в то же время рассматривать эту деятельность как «динамическую» систему, т.е. отказались видеть в ней фактор, активно проявляющий себя, если на пути его регулирующих влияний возникают препятствия, то мы вступили бы в не меньшее противоречие с основными принципами эволюционного биологического подхода, чем сторонники «эпифеноменальности» сознания, поскольку должны были бы приписать «бессознательному» необъяснимую бездейственность.
Можно, правда, предвидеть в данном случае такое возражение. Неосознаваемые формы психики и высшей нервной деятельности, скажут нам, являются бесспорно активными факторами, но влияют они на поведение не как таковые, а только после того, как, столкнувшись с каким-то препятствием, теряют свой неосознаваемый характер и сами вызывают возникновение определенных содержаний сознания. На подобное возражение пришлось бы ответить следующим образом.
Не подлежит сомнению, что переходы «неосознаваемого» в осознаваемое, провоцируемые трудностями реализации действия, действительно сплошь и рядом имеют место. Типичным их примером является «презентирование» сознанию затормозившегося по каким-либо причинам неосознанно до того протекавшего процесса, выражающего развертывание привычного профессионального навыка. Следовательно, указывая на возможность таких переходов, возражающие нам будут правы.
Однако, — и это главное, — если мы будет отрицать, учитывая существование только что указанной возможности, реальность непосредственного влияния «бессознательного» на осознаваемые формы психики и на физиологические процессы, то мы вступим в противоречие со множеством твердо установленных экспериментальных фактов и наблюдений. Эти факты выявлены прежде всего школой Д. Н. Узнадзе. Представители этой школы защищают мысль о том, что установки, определяющие развертывание самых разнообразных форм психофизиологической активности и поведения, всегда остаются неосознаваемыми. Мы указали выше (см. §83), что такое понимание нам представляется неточным и что более правильно говорить о возможностях переходов одной и той же установки из состояния или фазы неосознанности в состояние или фазу ее осознания и наобороот. Однако не подлежит сомнению (и экспериментальными данными грузинской психологической школы это было многократно показано), что весьма часто мы обнаруживаем глубокое влияние установок на самые различные психические проявления и физиологические процессы без того, чтобы эти установки даже в малой степени осознавались. Это обстоятельство отчетливо выступает уже в описанном выше исходном эксперименте школы Д. Н. Узнадзе: иллюзия Шарпантье (неравенства объема шаров) и связанные с ней неправильные оценки возникают в критическом опыте под /влиянием установки, которая как таковая обследуемым лицом совершенно не осознается. Аналогичные отношения проявляются и во множестве разнообразных иных экспериментальных ситуаций.
В опытах Б. В. Зейгарник и других сотрудников Lewin [197] выявляется тот же кардинальный факт: незавершенное действие, т.е. активность, регулируемая определенной установкой и встретившая какие-то препятствия на пути своего развертывания, оставляет след в состоянии реализующих ее нервных образований, который как таковой не осознается. Существование этого следа обнаруживается, как и при исследовании иллюзии Шарпантье, только если применяются специальные контролирующие тесты (которыми в исследованиях Б. В. Зейгарник являлись задачи на воспоминание).
§99 Об основной функции установок
Мы напомнили экспериментальные аргументы в пользу «динамической» природы неосознаваемых форм психики и высшей нервной деятельности, в пользу возможности для этих факторов активно и непосредственно влиять на разнообразные другие проявления работы мозга. К этим доводам экспериментального порядка следует добавить одно теоретическое соображение, уточнив заодно смысл основных используемых нами рабочих понятий.
Как уже было подчеркнуто, анализ онтогенетического развития сознания не оставляет сомнений в том, что на определенных этапах этого процесса мы оказываемся перед явлениями, которые, будучи заведомо психическими, остаются вместе с тем неосознаваемыми (§58). Мы останавливались также на проблеме патологических извращений осознания субъектом его собственных переживаний, наблюдаемых в условиях психиатрической и неврологической клиник (§59), и на очень трудной теме — в какой степени следует считаться с возможностью «переживания» субъектом целенаправленных действий, выполняемых в условиях помраченного сознания и приобретающих потому характер более или менее отчетливых «автоматизмов» (§60).
Анализируя эти вопросы, мы стремились обосновать правомерность понятия «неосознаваемые психические явления», без пользования которым не удается отразить наиболее характерные особенности ряда нормальных ранних и болезненно измененных форм активности интеллекта. При описании этих форм правомерно использовать большинство традиционных психологических понятий мышления, аффекта, переживаний потребности и удовлетворения и т. п., внося в их понимание лишь те изменения, которые вытекают из «непрезентируемости» соответствующих психических актов сознанию.
Так обстоит дело, пока мы не выходим за рамки круга феноменов, психологический характер которых очевиден. Картина, однако, существенно преображается, когда предметом рассмотрения становятся целенаправленные действия, при которых не только отсутствует «презентируемость» сознанию определенных психологических содержаний, но и сама «переживавмость» этих состояний или по крайней мере степень интенсивности, непрерывности и ясности подобной «переживаемости» становится самостоятельной и очень трудной проблемой. В подобных случаях главным, если не единственным регулирующим фактором поведения являются неосознаваемые формы высшей нервной деятельности, проявляющиеся в реализации определенных установок.
