Забрав саквояж и спустившись в тайный бункер, Анна облегченно вздохнула: теперь она в безопасности. Здесь можно отсидеться, отоспаться, отдохнуть и день, и два, и неделю… Но самое позднее — это в полночь сегодня — она должна быть у Одинцова. Она обещала отвезти его на вокзал и забрать Демона.
Дважды опасно: выбираться из бункера сейчас, пока Бессараб и его подручные крутятся рядом, и еще — ехать к Одинцову, прямо в логово к Леве. Глянула на часы: 22.40. Чуть больше получаса она будет защищена стальными дверями и мощными блоками подземелья, потом ей нужно выбираться из этого надежного укрытия, в темноте пробираться через малинник к роще.
Обхватив ноги руками, она вжалась в прохладу кожаного кресла. И заплакала. Она устала. Ей было страшно. Как и тогда, когда за Левой захлопнулась дверь и Ращинский тяжело плюхнулся рядом в соседнее кресло.
Анна потерла ладонями виски. Точно так же, обхватив голову руками, минуты две сидел, забыв о ней, Ращинский. Потом молча налил себе полный стакан виски, уставившись взглядом в пол, осушил его несколькими большими глотками. Она тоже налила себе виски, выпила большим глотком, задохнулась и вскричала:
— Оля-ля!
Ращинский обернулся к ней, слабо улыбнулся.
Анна, как учил ее Ли, посчитала про себя: «Один! Два! Три!», с каждым разом будто открывая невидимые шлюзы энергии, легко вскочила с кресла, капризно потянула Ращинского за собой. Он не сопротивлялся, но вид у него был такой, что, если бы Анна вдруг решила уйти, наверняка был бы только рад. Она подтолкнула его в кабинет, улыбаясь игриво, показала на видеомагнитофон. Кассеты там не было, и сейф, она заметила это сразу, был закрыт.
— Ты хочешь посмотреть кино?
Она закивала, показывая рукой на Ращинского и себя.
— Нет, нет! — Он решительно развернул ее спиной к видеомагнитофону.
Анна взяла его за руку, подвела к креслу за письменным столом, почти силком усадила, отошла на шаг, гордо произнесла: «Вице-губернатор». Потом ловко уселась ему на колени, завела ноги за спинку кресла, крепко обхватила за шею руками и, пристально глядя в глаза, сказала тихо по-русски:
— Ну вот и свиделись, Коленька.
Ращинский в первую секунду не прореагировал и продолжал улыбаться, потом выпрямился в кресле, но Анна удержалась и не расцепила крепкого объятия.
— Ты говоришь по-русски? — почти испуганно спросил он.
Она молча смотрела ему в глаза.
— Слушай, ты кто? Ты кто на самом деле? Неужели Лева был прав? Ты не Анна? Ты не мадам Морель?
— Морель. Даже не сомневайся. Но ты меня знаешь и под другим именем. Не догадываешься?
Она ослабила объятие и поднесла к его глазам руку с кольцом Стаси — бриллиантовая шкурка змейки засверкала.
Ращинский прикрыл глаза:
— Не может быть! Откуда у тебя это кольцо? Кто ты в конце концов?
— Не узнаешь? Напомню, дорогой. Ты похоронил и меня, и Стасю, да? И живешь так, будто нас никогда и не было на свете! Но я, Анечка Терехина, жива и невредима. И пришла к тебе, чтобы забрать то, что принадлежало Стасе, а теперь — мне. Напоминаю: это шесть чеков на предъявителя. Ты знаешь какие. И я знаю.
— Ты — Анна? Как, каким образом…
— Меньше слов, дорогой. Речь сейчас не обо мне, а о чеках. Быстро, где они? Ну!
— Но у меня их давно нет. Честное слово!
— А вот это ты врешь.
…Анна глубоко вздохнула. Не хотелось вспоминать, что произошло с ней час назад. Ращинского она оставила в живых. Как и обещала Люсьен. Пусть живет и пусть каждый день вспоминает ее. Не сможет забыть! Пусть проклинает, пусть горечь потери каждый день гложет его душу. Стася для него была невеликой потерей, всего-то человеческая жизнь: кроме собственной, никакая другая не имела для Коленьки ценности. Деньги — вот что было ценным для него всегда. И когда он стал уверять Анну, что все три миллиона долларов, запрятанные им в банковских сейфах Москвы и Питера, ушли на выборы, она ни на секунду не сомневалась: врет! Если что прилипло к рукам Ращинского, он сдохнет, но не отдаст. Потом стал юлить Коленька, что давно перевел эти деньги в зарубежные банки, «расфасовал», как он сказал, по разным странам. Ей пришлось нажать на пару точек на шее — вмиг оцепенели все органы, ни рукой, ни ногой не смог шевельнуть Коленька. Как параличом разбило его.
«Вот таким и останешься на всю жизнь со всеми своими зарубежными счетами», — сказала она спокойно и сделала вид, что направляется к дверям. Глаза его заметались. «Подожди!» — раздался хриплый стон. И снова юлил и врал — Анна знала: просто так ни за что не расстанется с тем, что принадлежало ему. «Так я ухожу?» — вполне серьезно спросила его. Он почти выкрикнул: «Нет!», страшась и ужасаясь своей неподвижности. И снова соврал, и снова ей пришлось напомнить, что не в бирюльки пришла она сюда играть. После очередной манипуляции дыхание у Коленьки почти остановилось, лицо налилось кровью, крупный пот покатил градом. Она ослабила хватку: «Мы будем говорить серьезно?»
Шифр от сейфа он назвал чуть ли не с радостью — испугался Коленька за себя, любимого. Она сняла висевший на ручке двери пакет, покидала туда все кассеты, их было семь. Очень удивилась, что нашла четыре чека почти сразу, они лежали поверх других бумаг, но не в хорошо запираемом сейфе, а в верхнем ящике письменного стола. Прав Коленька, не зря ведь говорят: то, что хочешь надежно спрятать от чужих глаз, положи на виду. В отношении двух недостающих чеков поверила: деньги ушли на строительство особняка, покупку московской квартиры на имя жены, две небольшие квартиры приобрел Ращинский для дочерей, обставил их дорогой мебелью, каждой дочке купил по иномарке. А еще приобрел он на имя жены в Испании небольшую квартирку на самом берегу моря. Так ни разу там и не побывал.
— Неужели все четыре чека заберешь? — с тоской спросил он. — Я же остаюсь ни с чем.
Анна усмехнулась:
— Ни за что не поверю. Неужто почти за четыре года ничего не прилипло к рукам первого заместителя губернатора? Это у тебя-то, Коленька, не прилипло?
Она «отключила» его, вгляделась в безвольное лицо. Ну вот и все: никогда больше Ращинский не сможет быть страстным любовником. Никаким не сможет быть. Усмехнулась: наверное, это для него пострашнее, чем остаться без миллионов.
…Анна встряхнулась: осталось всего полчаса, а ей надо просмотреть семь кассет, не тащить же все с собой!
Третья по счету попалась та, где была запечатлена Люсьен, на предыдущих двух Коленька был с другими женщинами. На скоростной перемотке пленки все это выглядело забавным и смешным. Анна вставила в магнитофон четвертую пленку, настроившись, что и здесь придется наблюдать голого Ращинского в объятиях очередной девицы. На половине пленки так и было: очень быстро — скорость перемотки была большой — Коленька и его партнерши выделывали смешные па, демонстрируя такие немыслимые позы, что Анна пожалела, что у нее мало времени для просмотра.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
