щечками, которые так любила целовать Вивиан. Дом наполнился новым дыханием — младенческим лепетом, детским смехом, тихими колыбельными и запахом молока, детского мыла и свежей выпечки.
На кухне было уютно и светло. Огонь в плите потрескивал, наполняя дом мягким теплом. За столом сидела Лоретта, сосредоточенно выводя что-то в тетради — ей нравилось учиться, особенно когда рядом мама. Вивиан, в кружевном передничке, устроилась на ковре и укладывала кукол спать в крошечные одеяла, которые сшила Анжела. Данте сидел на диване, держа Джо на руках, покачивая и вполголоса что-то напевая. Мальчик слабо фыркал и двигал губами во сне, иногда сжимая крошечный кулачок.
Анжела подошла к нему сзади и, не говоря ни слова, провела рукой по его плечу, а затем по детской спинке. Данте посмотрел на нее и улыбнулся.
— Он крепко спит, — тихо сказал он. — Точно как ты после ночной смены, когда мы только познакомились.
Анжела усмехнулась и опустилась рядом, опираясь на его плечо.
— Потому что я тогда была словно вдвое моложе. Сейчас я могу отдохнуть, только если Джо спит.
— Тогда нам повезло, — кивнул Данте. — У нас есть как минимум несколько минут счастья.
Анжела аккуратно поцеловала малыша в лоб, а потом положила голову на грудь мужа. Они сидели так, дыша в унисон, пока за спиной слышался голос Лоретты:
— Мам, посмотри! Я написала свое имя по-итальянски. Видишь?
Анжела повернулась и улыбнулась дочери:
— Molto bene, amore mio. Я так тобой горжусь.
— А я уложила Бьянку и Розу спать, — гордо заявила Вивиан, поднимая глаза. — А еще я могу спеть колыбельную, как ты.
— Давай, спой, — предложил Данте, поворачиваясь к дочери.
И она запела — тонким, немного шепелявым голосом, старательно повторяя мелодию. Анжела слушала, как будто впервые, и слезы мягко подступили к глазам. Все в этом моменте было настоящим: Джо, теплый и сонный, муж рядом, дочери, смеющиеся и поющие — все, за что стоило бороться, все, что стоило беречь.
Когда песенка закончилась, Данте наклонился к жене и прошептал:
— У нас красивая семья, Анжела.
— Самая красивая, — ответила она, сжимая его руку. — И я каждый день благодарю бога, что ты у нас есть.
Джо, словно в ответ, чуть вздрогнул и тихонько заурчал во сне. Данте улыбнулся и аккуратно прижал сына к себе. За окном начинал моросить мелкий весенний дождь, стуча по стеклу в такт их дыханию.
И в этой хрупкой тишине, в свете лампы и голосах любимых людей, было все: покой, любовь и дом.
Глава 16. Самая красивая семья
Нью-Йорк, Фронт-стрит. Декабрь 1927 года
К концу 1927 года зима накрыла Нью-Йорк тяжелым серым небом и ветром, гнавшим по улицам сухой снег. Город шумел и жил своей жизнью, но в их квартире на Фронт-стрит царила почти домашняя тишина, редкая для района, где каждый шаг за дверью мог быть услышан и кем-то записан в чужую память.
Джо подрос — через три месяца ему должно было исполниться два года. Он уже уверенно ходил, карабкался на низкие диваны, мог найти игрушку, спрятанную в углу, и все чаще пытался говорить. Первые слова звучали гордо и хрипло — «мама», «папа», «нэтта», — так он называл Лоретту. Иногда он просыпался среди ночи, вставал в своей кроватке и кричал, пока кто-нибудь не придет. Обычно это была Анжела — с растрепанными волосами, в длинной рубашке, сонная, но спокойная. Она гладила его спину, пела что-то тихое и убаюкивающее. Данте тоже вставал, но чаще по утрам — Джо любил просыпаться рано, когда небо за окном еще было фиолетовым.
Данте заимел новый бар. На этот раз — в деловой части города, чуть подальше от Малберри. Он больше не хотел, чтобы его бизнес пересекался с улицами, где он жил сейчас или раньше. Бар был аккуратным, изысканным, даже немного чопорным по сравнению с тем, каким было их с Анжелой в середине двадцатых. Там собирались адвокаты, писатели, лавочники с хорошей репутацией. Но за фасадом приличия все еще дымилась старая жизнь — поставки алкоголя по ночам, связи, которые приходилось поддерживать, деньги, которые нужно было отдавать «наверх».
Анжела старалась не спрашивать. Слишком много раз она уже слышала — Это не опасно. Не теперь.
Но она видела, как Данте возвращался — позже, уставшим, с плотно сжатыми челюстями. Она видела, как он запирал ящик стола в спальне на ключ. Видела, как вздрагивал от резкого стука в дверь.
Лоретте исполнилось восемь и скоро должно было стукнуть девять. Она стала серьезной, даже строгой в своей маленькой роли старшей сестры. Иногда Анжеле казалось, что Лоретта слушает их разговоры не хуже взрослых — с тем же вниманием, с тем же пониманием, которое делает детей слишком взрослыми слишком рано.
Вивиан в свои пять лет все еще была их солнечным лучом. Смеялась, пела, лепетала бесконечные истории о куклах, ангелах, домиках, в которых они живут. Она ничего не помнила о страшных временах — только тепло отцовских рук и запах булочек, которые пекла Анжела по воскресеньям.
Но память — это не только то, что живет в голове. Это еще и пустота за ужином. Пустота, которую оставили те, кто не пришел.
В 1923-м погиб Альдо, первый муж Анжелы. В 1924-м пропал Микеле, один из тех, кто помагал Данте и Анжеле заново отстраивать бар и быстро стал их общим другом. В 1925-м умер Томазо — молодой, крепкий, и вдруг сердце, «как гром с ясного неба». Он был правой рукой и близким другом Данте. В 1926-м исчезла Марта, первая гувернантка девочек — никто не знал, уехала ли она, или ушла не по своей воле. А в 1927-м, совсем недавно, — Бьянка, соседка Данте на Фронт-стрит, с которой очень быстро подружилась Анжела. Самоубийство, сказали. Прыгнула в Ист-Ривер. Но те, кто знал Бьянку, не верили.
А сколько было тех, с кем у Анжелы не было таких тесных связей?
— Кто следующий? — как-то прошептала Анжела, стоя у окна, когда Данте подошел сзади и обнял ее. — Когда нас коснется снова?
Он не ответил. Только крепче прижал ее к себе.
В ту последнюю ночь декабря — канун Нового года — дом был тих. Дети спали. За окнами хлопали редкие фейерверки, кто-то пел на улице. Анжела сидела у кровати Джо и гладила его волосы. Он заснул на спине, приоткрыв рот, уткнувшись в мягкую игрушку — старого зайца, которого Лоретта отдала ему «на счастье».
Данте стоял в дверях, смотрел на них. В этот миг все казалось
