тише.
* * *
Весна пахла пылью и солью. Воздух был теплый, но тени становились длиннее — даже днем.
Анжела сидела за кухонным столом, медленно крутила в пальцах вилку. Ее чашка давно остыла. Данте стоял у окна, глядя на улицу. Они говорили шепотом — не потому что кто-то мог услышать, а потому что вслух все это звучало слишком реально.
— Сначала на пароме, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Потом — через Джерси. Там пересажусь, дальше — поезд. Если все пойдет гладко, через три дня я буду вне зоны досягаемости.
Анжела кивнула.
— И сколько ты будешь там? — ее голос дрогнул.
— Сколько нужно. Пока не остынет. Пока я не пойму, кто именно за этим стоит. Обещаю, я не буду рисковать.
Она опустила голову.
— Хорошо. А если они пойдут за мной?
— Не пойдут, — ответил Данте уверенно. — Ты давно ни при чем. Ни имени, ни следа. Ты просто мать троих детей. Ты — ничья цель.
Она хмыкнула.
— Я твоя цель.
Он подошел, опустился на колени перед ней, взял ее руки.
— Ты — мой дом.
Молчание. Лишь стук часов на стене.
— Я отправлю детей на ферму, — проговорила она, все еще глядя в стол. — Через пару дней. Скажу, что воздух нужен. Что мама устала. Они поверят. Не будут задавать вопросов. Вивиан поможет Лоретте, Джо, как всегда, будет проситься ко мне.
Она с трудом сглотнула, и Данте перехватил ее речь:
— Я все оставлю тебе: ключи, бумаги, контакты. Только не жди писем. Ни звонков. Ничего, пока я не скажу, что можно.
Она подняла взгляд. В ее глазах — борьба: между силой и страхом, между женой и матерью.
— Если ты не скажешь?
Он долго смотрел на нее. Потом прошептал:
— Тогда ты уезжаешь с ними. Все готово?
Она кивнула.
— Почти. Несколько дней — и все будет на местах. Рабочие дела прикрою. Деньги соберу. Документы — в порядке.
Он притянул ее к себе. Обнял крепко, но мягко, как будто знал: отпустит — и не вернет.
— Мы справимся, Анжела.
— Я знаю, — сказала она. И добавила еле слышно: — Но боюсь, что каждая встреча — последняя.
Он поцеловал ее в висок.
— Пусть не будет последней эта.
* * *
Утро было ясным, как стекло, но внутри все ломалось, скрипело, трещало — как лед весной.
Анжела помогала Вивиан застегнуть пальто. Девочка нервничала: то поправляла тонкий шарф, то теребила пуговицы. Лоретта молча держала в руках чемоданчик Джо, пока тот сидел на ступеньках, сонный, с разлепленными глазами и мятой игрушкой в руках. Он сосал угол одеяла и, кажется, уже чувствовал, что-то не так. Обычно мама не такая тихая.
— Вы приедете позже? — спросила Лоретта, глядя на Анжелу с тем взрослым выражением лица, которое она перенимала в минуты тревоги.
— Конечно, милая, — улыбнулась Анжела, стараясь держать голос ровным. — Через пару недель, не больше. Мы просто... уладим дела.
— У вас опять проблемы? — вмешалась Вивиан, и Анжела резко посмотрела на нее. Девочка замолчала.
— Просто нужно время, — мягко сказала мать. — И вы должны побыть на свежем воздухе, хорошо? Ферма, весна, ваша любимая тетя — что может быть лучше?
Данте вышел из спальни. Он был в пальто и шляпе, небритый, с тенями под глазами. Подошел к детям, опустился перед Джо.
— Слушайся сестричек, ладно? — сказал он. — Маме нужно, чтобы ты был смелым.
Малыш не ответил — только кивнул и прижался к его груди. Данте на мгновение зажмурился, вдыхая запах ребенка, храня его как последнее дыхание перед прыжком в воду. Потом отпустил.
Он поцеловал Вивиан в лоб, крепко обнял Лоретту.
— Не забывайте, что вы — мое сердце, — сказал он. — Вы — наша надежда.
Анжела помогла им выйти, передала чемоданы гувернантке и Лауре, которые забирали их, подарила каждому по поцелую, так, словно это обычный день. Обычная дорога.
— Мы скоро приедем, — еще раз повторила она, прежде чем захлопнуть за ними дверь.
Только когда шаги детей стихли внизу, она прижалась лбом к двери.
Данте стоял рядом, не касаясь ее, просто молча. Потом прошептал:
— Все правильно.
Она кивнула, не оборачиваясь.
— Теперь все по-настоящему.
Квартира будто осиротела. Та же мебель, те же стены, но звук шагов теперь отдавался гулом, и воздух был слишком неподвижным. Слишком ровным. Ни звонкого смеха, ни топота босых пяток, ни случайного «мама!» из детской. Только приглушенное тиканье часов и хруст пола под ногами.
Анжела стояла у окна, словно чего-то высматривала. Но за стеклом была все та же улица — с машинами, газетчиками, дымом из труб. Все шло, как обычно. Только у них внутри все изменилось.
Данте подошел сзади, обнял ее за плечи. Не крепко, не утешающе — просто так, как нужно, чтобы сказать: я здесь, я с тобой. Его подбородок опустился ей на макушку, и он тихо выдохнул.
— Все будет хорошо, — сказал он, не как пустое обещание, а как твердое знание. — Мы с этим справимся. Мы уже справлялись.
Анжела кивнула, не сразу. Несколько секунд просто стояла, впитывая тепло его рук. Потом развернулась к нему, прижалась лбом к его груди.
— Я знаю, — прошептала она. — Но в этот раз все ощущается... иначе.
— Потому что теперь есть, что терять, — мягко ответил он. — Настоящее. Не просто бизнес. Не просто улицы. А жизнь.
Она подняла на него глаза. Глаза уставшие, полные тревоги, но — светлые.
— И ты уверен, что тебе не страшно?
Он усмехнулся одними губами. Пальцы скользнули по ее щеке, вдоль линии челюсти.
— Страшно было бы, если бы ты сказала, что остаешься одна навсегда.
Анжела чуть улыбнулась. Эта улыбка была не про радость — про силу. Про то, что они еще здесь.
— Тогда мы идем до конца, — сказала она.
— Вместе, — подтвердил он. — Но каждый — по своей линии. Как в шахматах. Проходим доску — и встречаемся в финале.
Глава 17. Дневник, написанный кровью
Нью-Йорк. Апрель 2024 года
Эмми получила очередной письмо от Элизы ранним утром, когда еще не успела допить кофе. В теме было всего два слова: «Это точно принадлежит вам». Внутри — короткое приветствие и вложение: скан нескольких страниц, исписанных аккуратным почерком, который она узнала с первого взгляда. Не могла не узнать.
— Это она, — сказала Эмми почти шепотом, показывая экран Лукасy. — Это Анжела.
Через несколько дней курьер привез сам дневник. Настоящий. Бумага хрупкая, страницы пожелтели, краска на обложке почти стерлась. Тонкая нить, прошивающая корешок, в одном месте лопнула, и часть страниц держалась на честном
