вслушивались в формулировки — достаточно было взгляда, пожатия плеч. Все ясно. Все привычно. Все бесконечно невыносимо. Анжела едва находила силы, чтобы фиксировать каждое имя.
Иногда, поздними вечерами, когда дети уже спали, Данте садился рядом с ней на диван и просто держал за руку. Молчал. Тихо. Как будто им обоим больше нечего было сказать, но и не быть рядом было невозможно.
Однажды в январе, когда над городом разлился сухой мороз и стекло окон трещало от ледяного ветра, они остались дома вдвоем. Джо задремал в своей кроватке, девочки ушли к соседям на урок танцев, а Анжела вышла на кухню — в халате, босиком, с чашкой кофе.
Он стоял у окна.
— Ты не думаешь, что мы стали жить, как под обстрелом? — спросила она вдруг. — Прячемся, будто виноваты.
— Мы и есть виноваты, — отозвался он, не оборачиваясь. — Мы выбрали выжить.
Она поставила чашку, подошла к нему, прижалась лбом к его спине.
— А что, если мы все-таки заслужили быть счастливыми?
— Тогда нас за это точно накажут.
Он повернулся. Взгляд у него был тяжелый, уставший. Но в нем все еще было что-то от того Данте, с которым она когда-то впервые осталась наедине в темной квартире с вином и страхом. Тот же человек. Только теперь с рубцами внутри.
— Мы должны держаться, Анжела, — сказал он. — Ради них. Ради Джо. Ради девочек.
— А ради нас?
Он молча притянул ее к себе. Обнял. Долго, плотно, так, будто хотел втиснуть ее в свое тело, сохранить под кожей.
— Ради нас — тоже. Но... я не знаю, получится ли.
Он обнимал ее долго. Не потому что не знал, что сказать — а потому что знал слишком многое. Знал, как быстро рушится тишина. Как уносят людей среди бела дня. Как порой последнее, что слышишь, — это чужие шаги на лестнице.
Но здесь, сейчас, была только она.
Анжела подняла голову, провела пальцами по его щеке — медленно, будто вспоминая. Улыбнулась чуть-чуть, уголком губ.
— Ты не побреешься, да? — прошептала.
Он хмыкнул, прижался лбом к ее лбу.
— А смысл? Все равно ты уже моя.
— Наглец.
— Твоя очередь.
Она тихо рассмеялась. Потом поцеловала его — в подбородок, в шею, в ту самую точку на шее под челюстью, от прикосновения к которой он всегда замирал. Он знал этот ритм. Как дыхание у нее становится глубже. Как пальцы скользят под рубашку. Как ее тело, хрупкое, выстоявшее столько боли, становится мягким, податливым, открытым.
Он осторожно повел ее к дивану. Она села первой, скрестив ноги, поправив прядь с лица.
— У нас с тобой слишком мало вот таких вечеров, — сказала она. — Без криков, без шепота. Без тревоги.
— И каждый из них — как золото, — ответил он. — Как ты у меня, Анжела. Ты — мое золото.
Он опустился рядом, накрыл ее плечи своим пальто — теплым, пахнущим улицей и ним самим. Прижался губами к ее виску. Она закрыла глаза, уткнулась ему в грудь.
Они сидели в тишине. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды, и за окном завывал зимний ветер.
Там, за дверью, все еще была опасность. Все еще были враги, долги, грехи. Но сейчас они не имели значения.
Сейчас была она. И он. Их дом. Их жизнь, пусть и хрупкая, как лед на реке.
И она все еще держалась.
Нью-Йорк, Фронт-стрит. Апрель 1929 года
Он пришел домой позже обычного. Тихий, как тень. В коридоре не зажег свет. Снял пальто молча. Только когда прошел на кухню, Анжела — ставя чашки обратно на полку — почувствовала неладное.
— Данте? — обернулась, — Ты ел?
Он не ответил сразу. Только подошел ближе и прислонился к стене, словно спина больше не держала.
— Нам надо поговорить.
В ее груди все оборвалось. Руки дрогнули, одна из чашек звякнула о край раковины.
— Что случилось?
Он смотрел прямо перед собой. В его взгляде не было паники. Была усталость. И что-то еще — непривычное. Тонкая, мучительная обида.
— Меня сдали, — сказал он. — Кто-то из своих. По мелочи. Но этого хватит.
Она медленно подошла ближе, будто каждое ее движение отныне должно быть выверено, точным, чтобы не разрушить то, что еще можно спасти.
— Кто?
Он покачал головой.
— Не знаю точно. Но уже ходят люди. Спрашивают. Следят. Прячутся, но плохо. — Он хрипло выдохнул. — Я узнаю, кто. Но это уже ничего не изменит.
Она обняла его. Молча. С силой, почти болезненно.
— Мы справимся, — прошептала. — Только не молчи. Не исчезай. Не оставляй меня в темноте.
Он обвил ее руками и наклонился, спрятав лицо в ее волосах.
— Я не уйду. Не без тебя.
— И не без детей, — добавила она. — Мы — семья. Мы не оставляем друг друга.
Только Данте не ответил. Лишь прижал ее крепче. Потому что в глубине души уже знал: в этот раз — будет иначе.
Анжела не спала. Часы на кухне показали 2:17, когда она, босиком, на цыпочках, поднялась на чердак. Там, под коробками с елочными игрушками и старыми книгами, она прятала то, что теперь казалось ей важнее всего.
Пачка денег, перевязанная бечевкой, флакон с сухим молоком, одеяло. Бумаги — не настоящие, но достаточно убедительные. Свидетельство о рождении Джо — подложное, на случай, если придется выдавать себя за другую. Вивиан и Лоретта были достаточно большие, чтобы понимать, что такое ложь во имя спасения.
Данте спал внизу. Или делал вид. В последнее время он все чаще задерживался — не в баре, а в городе, проверяя, наблюдая, ища тех, кто его сдал.
Анжела опустилась на корточки и перебрала все еще раз. Только потом услышала, как скрипит лестница. Он.
— Ты здесь, — сказал он тихо. Не вопрос, утверждение.
Она кивнула. Повернулась. Лицо в полумраке, волосы чуть растрепаны.
— Я просто... хотела убедиться, что все под рукой. На всякий случай.
Он подошел ближе, сел рядом. Смотрел не на вещи — на нее.
— Ты все еще веришь, что мы справимся?
— Верю, — ответила она. И добавила шепотом, не сразу: — Но я больше не хочу быть той, кто надеется вслепую. Если придется, я увезу их. Всех троих.
Он не возразил. Только кивнул. Медленно, будто внутри что-то отламывалось.
— Если придется — ты не будешь одна.
Она взяла его за руку.
— Надеюсь, что мы не узнаем, что такое «придется».
И в этой тишине, среди пыли, коробок и старых вещей, в чердаке, где все пахло детством и прошлым, они впервые признались друг другу: страх больше не фантазия. Он живет рядом. Просто дышит
