слове.
Лукас осторожно разложил его на столе в библиотеке, где они теперь проводили большую часть времени. Он смотрел на дневник, как на артефакт, как на свиток из другой эпохи, в котором скрыт ответ на вопрос, который они даже не успели полностью сформулировать.
— Это другой дневник, — заметила Эмми, пролистывая страницы. — Не такой, как первые два. Там были чужие истории. Здесь — только ее голос.
Он действительно звучал иначе. Ближе. Живее. И больнее. Неосознанно Эмилия начала читать с последних страниц:
«Если ты читаешь это, значит я выжила. Или значит, что я не выжила — и тогда ты держишь в руках единственное, что осталось от моей правды…»
Эмми замерла, потом перевела взгляд на Лукаса. Он не стал говорить ничего. Просто ждал. Она снова посмотрела вниз и продолжила читать.
«...Я писала, чтобы не сойти с ума. Чтобы не забыть, кем я была. Чтобы не позволить им украсть у меня все до последнего. В этом дневнике — не улицы и пули. Здесь — мой дом. Моя любовь. Моя кровь».
— Это не просто дневник, — сказала Эмми тихо. — Это… признание. Завещание.
— Это крик, — отозвался Лукас. — Слишком долгое молчание, прорвавшееся сквозь бумагу.
Они читали по очереди. Вслух и молча. Страницы вели их обратно — в 1928-й, в 1929-й и в более ранние года. В лето. В зиму. В дни и ночи, которые проживала Анжела. В последние дни, которые остались за кадром архивов, газет и даже памяти. Эмми узнавала подробности, которые невозможно было найти ни в одном источнике. Она видела, как Анжела принимала решения, которые стоили ей сна, а потом — жизни.
И чем дальше они читали, тем яснее становилось: все, что они знали раньше, — было лишь половиной истории.
Когда они перевернули еще несколько страниц, дневник внезапно изменил свою форму. Прежде всего, это были не просто записи о событиях — это были планы. Математика выживания. Тонкие, холодные расчеты, где каждая деталь могла значить жизнь или смерть.
Анжела рисовала карты на полях. Стрелки. Даты. Время. Планы на случай, если их схватят или если Данте не вернется. Письма, которые она должна была отправить, и фальшивые документы, которые она готовила.
«Я знаю, что мне нужно делать, чтобы спасти детей. Нужно уехать. Но я не могу отпустить его, и он не может оставить меня. Мы решаем это вместе, даже если об этом не знает никто».
Эти строки резко контрастировали с предыдущими. Здесь не было больше сомнений или размышлений о том, как пережить свою боль. Было только одно: они оба должны выжить, чтобы спасти друг друга. И ради этого нужно было пойти на все.
«Данте уедет первым. Он будет запутывать следы. Сначала на пароме, потом в другой город. Я останусь с детьми, но буду готова следовать за ним в любой момент. Мои шаги должны быть точными и быстрыми. Мы должны быть готовы к моменту, когда они придут. Я знаю, что он будет следить за мной. Я должна успеть сделать все, что нужно».
Эмми замолчала, не в силах двигаться дальше по страницам. Это была тактика. Они подготовились к худшему. Но потом записка на последней странице дневника заставила ее продолжить.
«Он не уехал. Он не смог меня оставить. Он пришел ко мне этой ночью, обнял и сказал, что не может уйти, что не может бросить меня одну. Мы не знаем, как действовать дальше. Но теперь нам нужно придумать план, который будет работать для нас обоих. И для детей».
Эти последние слова обрушились на нее, как камень. Все, что она читала, все, что они ожидали, теперь стало неважным. Данте, несмотря на свою решимость, оказался именно таким, каким она его представляла — человеком, который не смог бы уйти, не смотря на угрозы и страх.
— Он не уехал, — прошептала Эмми, отводя взгляд от дневника. — Он остался.
Лукас молчал. Он чувствовал, как это было тяжело для нее, как и для него. Понимание того, что они узнавали, снова ставило их в тупик. Каждое новое открытие вытягивало их в сторону, где они уже не могли просто быть наблюдателями. Они были вовлечены, как и все те, о ком они читали.
Эмми встала и подошла к окну. Она почувствовала, как ей нужно отойти, чтобы переварить информацию.
— Как ты думаешь, — спросила она, поворачиваясь к Лукасу. — Почему он не смог уехать?
Лукас медленно прошел к столу и закрыл дневник, как будто защищая его от внешнего мира.
— Потому что он любил ее, — ответил он. — Потому что для него любовь значила не уходить. Иногда, даже когда все вокруг рушится, мы все равно выбираем не расставаться.
Эмми молчала, ее взгляд все еще был устремлен в окно, но она уже не видела ничего. Она думала о том, как это все отражалось на ее собственных поисках. На их собственном будущем.
— Мы тоже, наверное, должны выбрать, — сказала она наконец. — И надеяться, что это будет правильный выбор.
Эмми отложила дневник в сторону, когда ее взгляд упал на выпавший из него лист бумаги, который был сложен вчетверо. Это был лист, вырванный из другого места — его края были неровными, а сам он выглядел старым и истертым. Эмми осторожно развернула его, чувствуя, как ее сердце сжалось. Почерк был другой — гораздо более резким и уверенным. Это не был почерк Анжелы.
Листок оказался написанным сдержанным, но ясным почерком — возможно, Данте. И хотя это могло быть лишь предположение, слова, написанные на нем, не оставляли сомнений в том, кто автор.
«Анжела ДеСантис, Анжела Россо, Анжела Карезе, Сеньора Росса. Любимая жена и самая любящая мать.
Трагически погибла 28 августа 1929 года от рук доблестной полиции, решившей во что бы то ни стало арестовать ее мужа, Данте Карезе. Стреляли на поражение. Анжела оставила троих детей: Лоретту, Вивиан и Джо.
Сила ее любви и ее дух останутся в памяти тех, кто знал ее, кто пережил с ней моменты счастья и страха. Она не боялась бороться за своих детей и свою семью, даже если ей приходилось идти против самой судьбы.
Ее смерть останется незаживающей раной в сердцах тех, кто ее любил. Пусть ее память живет в них».
Эмми вцепилась в лист бумаги, как будто не веря в то, что только что прочитала. Каждое слово как молния пробежалось по ее сознанию, заставив ее почувствовать ужас и потрясение. Она взглянула на Лукас с пустым, безучастным выражением на лице, но он понял. Они оба
