кулак ему в грудь, обхватив пальцами его чёрное, разлагающееся сердце. Оно бьётся, но затихает, когда я вырываю орган из его тела и раздавливаю в руке.
Если бы это был взрослый, зрелый Тор’От, мне бы конец — но он пришёл не за мной. Он направился прямиком к Сэйбл.
Я смотрю на тварь, которая горит в грязи, и бросаю окровавленное сердце на горящий труп, хватая ртом воздух и отступая на несколько шагов.
Моё плечо горит от укуса — мне нужно вытащить яд, иначе у меня будут большие проблемы. Тварь мертва, но это только привлечёт других. Но если бы я не убил его, он мог бы убить меня, а потом забрать Сэйбл.
Я не собирался этого допускать.
Я замираю на месте, когда кое-что осознаю.
Моя безопасность никогда меня не волновала. А вот её — да.
Тони театрально присвистывает. — Надеюсь, ты готов к новой порции этих уебков. Они ищут источник возмущения, из-за которого сбежали два демона. Мы с тобой, если вдруг было неясно. А когда несколько дней назад обнаружили остаточный след, его удалось отследить. Они хотят закрыть дверь.
Я хмурюсь. — Дверь?
— Та, в которую я могу входить и выходить без ведома большого пса, потому что Сэйбл сломала печать на вратах, когда тебя вызвали. Большой пёс хочет, чтобы они были закрыты и надёжно запечатаны. Любой может попасть в Ад, но никто не имеет права покидать его без разрешения.
— Почему он напал на Сэйбл? — спрашиваю я, пиная остатки, так что они превращаются в пепел у моих ног.
Я вскидываю голову.
И поскольку остатки уже повсюду, а врата ада широко открыты, я, не раздумывая, материализуюсь в спальне Сэйбл. Она задыхается, прижимая полотенце к животу.
Это причиняло ей боль. Впивалось в живот.
Во мне закипает ярость, и я стараюсь не дать ей взять верх, когда она морщится. Мои зубы скрипят, и я жалею, что убил его так быстро.
— Он горит, — задыхается она, сгорбившись.
С моих губ срывается проклятие, когда она падает вперёд, и я подхватываю её на руки, осторожно поднимаю и несу к кровати. Уложив её, я убираю волосы с её потного, лихорадочного лица.
— Ч-что это было? — спрашивает она, и в её глазах появляются слёзы.
— Тор’От. — Она шипит, когда я забираю полотенце из её рук и убираю его от раны. — Ты ещё где-нибудь ранена?
— Только в спину, когда он повалил меня на землю. — Она опускает взгляд на моё плечо. — Он… он и тебя ранил.
— Я в порядке, — отвечаю я, хотя рана жжёт как проклятая — он не стал меня добивать, так что, скорее всего, не впрыснул много яда. — Ты быстро поправишься, но тебе придётся потерпеть жжение в течение нескольких дней. Тебе могут сниться кошмары или проявиться галлюцинации.
— Галлюцинации?
Я киваю.
— Этот укус используется для того, чтобы свести людей с ума в Аду — это яд. Но он действует недолго. Тебе просто нужно пережить самую острую часть, и всё будет в порядке.
Я не хочу говорить ей правду — это опасно для демона или адской гончей. Я понятия не имею, что такого рода травма может сделать с призраком.
Надеюсь, раз она уже мертва, он пройдёт через неё и осядет через несколько дней.
Когда меня в последний раз кусали, я думал, что снова умираю. Моя рана заживала пять лет, спасибо Аду и его забавному подходу ко времени. Сэйбл сойдёт с ума в ближайшие два дня, без сомнений. Она будет гореть в лихорадке, так сильно потеть, что, скорее всего, похудеет, и у неё могут начаться галлюцинации с участием разных монстров.
Я смачиваю чистую салфетку и прикладываю к её ране; она шипит, морщится и пытается пошевелиться. Удерживая её на месте, я стараюсь не двигаться, когда она начинает кричать от яда, прожигающего её насквозь.
— Боже, как больно, Линкс, — кричит она. — П-пожалуйста, прекрати это. Пожалуйста!
Я мог бы снова свернуть ей шею — она воскресала каждый раз, когда умирала. Но, зная нашу чёртову удачу, учитывая, что яд Тор’Ота действует на её организм, она не проснётся. И я не готов так рисковать.
Она хватает меня за свободную руку — я не вырываюсь, когда она сжимает её изо всех сил. Я сжимаю её в ответ и закрываю глаза, когда её рыдания отдаются у меня в ушах.
Сэйбл так сильно кричит, что у неё срывается голос, её щёки мокры от слёз, и она теряет сознание.
Я не двигаюсь. Я не отпускаю её руку. Она всё ещё дрожит, без сознания, и я убираю с её лица ещё несколько прядей, жалея, что не могу избавить её от всей этой боли. И где, чёрт возьми, Тони? Он знает об этом дерьме с медсёстрами больше, чем я.
Я не из тех, кто проявляет заботу. Я не был таким с тех пор, как был человеком, но мысль о том, чтобы оставить её в таком состоянии, убивает меня изнутри. Поэтому я остаюсь на месте — убираю полотенце с её раны, чтобы осмотреть её, очищаю от омертвевшей кожи и гноя и смотрю, как плоть медленно срастается.
Рана со временем заживёт, но яд всё ещё будет там.
Где-то вдалеке тикают часы, а я большим пальцем поглаживаю её руку. Она то и дело вздрагивает, хмурит брови и тихо всхлипывает.
В конце концов, когда она открывает глаза, то не вырывает руку. — Почему ты всё ещё здесь? — спрашивает она так тихо, что я едва слышу её.
— Я останусь здесь с тобой. Тебе не следует быть одной.
Сэйбл прикусывает пухлую нижнюю губу. — Я справлюсь. Мне не нужна няня.
— Я останусь, — настаиваю я. — Перестань быть такой упрямой хотя бы на пару секунд.
— Ты придурок, — говорит она, но без злости, и неуверенно приподнимает одеяло рядом с собой — молчаливое приглашение.
Я стягиваю с себя рубашку, бросаю её на пол и ложусь рядом с ней. Я сразу понимаю, что это было плохое решение. Мне нужно было лечь спать на полу. Или сбежать в свою спальню и запереть чёртову дверь. Но моя самоуверенность улетучивается, и по какой-то гребаной причине я начинаю нервничать из-за её близости. Несколько часов назад я лежал между её ног на этой кровати и был в своей стихии, пожирая её, как изголодавшийся мужчина.
Теперь мой пульс бьётся совсем по-другому, и я не знаю, что это значит.
Я лежу с открытыми глазами, уставившись в потолок, и чувствую, как моя гребаная душа
