Это голос моей матери, когда я слишком громко вздыхала. Это голоса всех людей в моей жизни, которые говорили мне, что меня слишком много или слишком мало.
— Никто не просил тебя помогать мне. Я никогда не просила, — резко говорю я, вырываясь из его хватки. Я едва чувствую боль, пронзающую меня, когда мой голос обретает твёрдость, а меня охватывает знакомая, холодная, пустая ярость. — Если со мной так чертовски сложно, почему бы тебе не отпустить меня, чтобы я упала с лестницы и избавила нас обоих от страданий?
Так я перестану быть проблемой для кого бы то ни было.
Взгляд Линкса смягчается. Я едва успеваю это заметить, когда он снова тянется ко мне.
— Сэйбл, я…
— Знаешь что? Нет, иди нахрен. — Я отступаю, обвинительно указывая на него пальцем, как будто он — тот самый человек, который подвёл меня в детстве. Где-то в глубине души я понимаю, что он сказал это в шутку. — Я даже не знаю, зачем ты здесь. Мне не нужна твоя помощь. Оставь меня в покое…
Моя гневная тирада обрывается, когда он резко поднимает меня с ног и снова прижимает к груди, как невесту, строго произнося: — Хватит болтать, Сэйбл.
Я смотрю на него, не понимая, почему он не реагирует на мою провокацию, ведь я хотела поспорить — закричать так, словно это могло бы исправить всё, что произошло. Вместо этого он несёт меня по коридору, как будто моей вспышки гнева и не было. Как будто он знает, чего я добиваюсь, видит все скелеты, которые я храню в шкафу, и ему всё равно, что мои острые, сломанные края выставлены напоказ.
— Что…
— Продолжай болтать, и я найду твоему рту лучшее применение.
У меня отвисает челюсть, и меня бросает в жар. Я в шоке от того, как быстро он взял под контроль мои эмоции.
— Я ранена. — Это глупый ответ.
— Тогда ты знаешь, что тебе нужно делать.
Да. Заткнуться. Именно это я и делаю, потому что слишком ошеломлена, чтобы сказать что-то ещё, пока он несёт меня в противоположную часть поместья, в другую гостиную, где распахивает французские двери, ведущие на балкон, и осторожно опускает меня на вымощенный пол в паре футов от перил.
Он молча садится рядом со мной и смотрит на озеро и окружающий его лес.
Вокруг нас воцаряется тишина, и только пение птиц и воздух заполняют пространство между нами.
Я наблюдаю за ним краем глаза. Тьма подчёркивает впадину на его подбородке и жёсткие морщины вокруг глаз, а лунный свет целует его скулы и оставляет едва заметный блеск на губах. Он выглядит почти неземным, словно существо, которого коснулась луна, а не просто тень.
Мой взгляд скользит по пейзажу, который я видела уже тысячу раз, и с каждой секундой ярость, которую я испытывала всю свою жизнь, отступает в ту самую пещеру, где она всегда обитала. Чем глубже я погружаюсь в это состояние, тем легче мне вдыхать запах Линкса и забывать об острой боли одиночества.
От холодного воздуха по моей спине пробегает дрожь. Не сказав ни слова и даже не взглянув на Линкса, я снова оказываюсь в его объятиях, он прижимает меня к внешней стене, которая защищает от ветра. Он обнимает меня, окутывая своим теплом, и я прижимаюсь спиной к его груди, пока он опирается на стену особняка.
Его рука достаточно велика, чтобы прикрыть мою и стать живым одеялом от холода, но на самом деле я уже горю. Мои щёки пылают, а от тепла, разливающегося под рёбрами, становится трудно дышать.
В животе снова что-то сжимается. Я говорю себе, что это тошнота, хотя взмахи крыльев ни с чем не спутаешь.
На этот раз тишина не спокойная и не умиротворяющая. Она тяжёлая. Как будто над моей головой занесён нож и в любой момент он может упасть.
Мне не нужен демон, но я никогда не умела следовать правилам живых. Не говоря уже о мёртвых.
Я напрягаюсь, ощущая под собой его крепкие мышцы. Я не знаю, что делать. Я никогда раньше не обнималась и боюсь, что, если пошевелюсь, он уйдёт, но я не могу сидеть здесь и терпеть нарастающее напряжение.
— Хочешь поиграть? — выпаливаю я, поморщившись, как только открываю рот.
— Не особо, — рычит Линкс, и его грудь вибрирует у меня за спиной.
Я отодвигаюсь, чтобы прислониться к холодной кирпичной стене и привести мысли в порядок, но его рука по-прежнему лежит у меня на плечах. — Две правды и ложь. — Я прочищаю горло и поднимаю на него взгляд.
Он выгибает бровь.
— Звучит как плохое название для борделя.
— Я уверена, что и веселья там меньше. — Я фыркаю и прячу руки, которые так и норовят что-нибудь сделать, под бёдра, чтобы он не увидел, как его присутствие на меня влияет. — Один человек говорит о себе две правды и одну ложь. Другой человек должен угадать, что из этого ложь. Мы играли в эту игру в школе, чтобы лучше узнать друг друга.
Я с ужасом осознаю, что хочу знать о Линксе всё, что только можно. Я хочу знать, что делало его счастливым, с какими трудностями он, возможно, сталкивался в детстве, сколько раз он сидел в аду, задаваясь вопросом, что значит быть человеком.
Я хочу знать всё, потому что где-то на этом пути я простила его за всё, что он сделал со мной. Я не забыла об этом, но больше не использую это как оправдание. Просто было проще винить его во всём.
Если я действительно подумаю об этом, то ни с кем другим я не предпочла бы оказаться здесь запертой, чем с ним. Помогать мне похоронить моё тело, искать мои отсутствующие конечности, ухаживать за мной, возвращая мне здоровье — это его способ тихо заключить перемирие. Извиниться.
— Что будет, если ты угадаешь неправильно? — спрашивает Линкс, поправляя мой халат, чтобы он лучше прикрывал ноги.
И бабочки снова налетают на меня. Он не знает, что мне не холодно, пока он прикасается ко мне.
— Ничего.
Он фыркает и притягивает меня ближе к себе. — Тогда это звучит бессмысленно.
От этого простого действия у меня в голове что-то щёлкает, и я пытаюсь что-то сказать.
— Звучит так, будто мы застряли здесь навечно или демон, высасывающий души, вернётся, чтобы убить нас. — Рана на моём животе ноет, когда я пожимаю плечами. — В любом случае это проигрышная ситуация, и не то чтобы мне было с кем делиться твоими секретами.
Кроме Тидуса.
Он
