трепещет от осознания того, что она рядом со мной. Кровать не такая уж и большая, и если я немного сдвинусь вправо, то почувствую её.
— Я выздоравливаю? — спрашивает она.
— Да, но яд ещё не вышел. Спи. Сейчас это лучшее, что ты можешь сделать.
Она проводит рукой по лицу, а затем опускает её рядом с собой, и я вздрагиваю от прикосновения её пальцев к моим.
Я не двигаю рукой.
И она не двигается.
Мои лёгкие горят — в комнате нет воздуха, и я не моргаю. Мне кажется, она тоже не дышит. Я трахал её. Я ласкал её языком, а она обхватывала губами мой член. Я слышал, как она стонала и кончала, и чувствовал, как она хватает меня за волосы, чтобы оседлать моё лицо. И всё же это простое прикосновение убивает меня.
Это больше, чем секс.
Это нечто большее.
Я рассеянно пожимаю мизинцем, и моё сердце так сильно бьётся о рёбра, что я боюсь, как бы она не услышала, как оно выпрыгивает из моей груди.
Она поймёт, что я нервничаю, и решит, что я жалкий.
Я сглатываю, и как раз в тот момент, когда я почти убеждаю себя отстраниться, её пальцы переплетаются с моими, и я без колебаний сжимаю их.
Ни один из нас не произносит ни слова в этом безмолвном блаженстве.
Сэйбл засыпает, и я лежу на этом месте следующие восемь часов, отмечая этот ключевой момент в своём жалком существовании, потому что я держу за руку девушку. Утешаю её, когда у неё начинается приступ.
Всю ночь она то просыпается, то засыпает, постанывая от боли и часто пугаясь чего-то, чего на самом деле нет. Я всё это время держу её за руку. Это якорь в этом мире, а не в том хаосе, что творится в её голове.
Её голова покоится у меня на груди, и я шепчу ей, что я здесь, что с ней всё будет в порядке. Её нога между моих ног. Её дыхание касается моей шеи, и я чувствую клубничный аромат её волос.
В тот миг, когда она погружается в глубокий сон, из которого уже не будет снова выныривать, я не отстраняюсь. Наоборот, прижимаю её к себе и крепче сжимаю объятия.
И мне это нравится.
Глава 23
Сэйбл
В последний раз, когда кто-то играл со мной в медсестру, это была платная профессиональная сиделка.
Я бы скорее поверила, что говорящие кошки существуют, чем в то, что обо мне будет заботиться кровожадный демон.
Сначала это было мило, но теперь я сомневаюсь, стоит ли бередить старые раны, чтобы дать ему отпор.
— Что, чёрт возьми, ты делаешь? Ложись обратно в постель. — Линкс врывается в гостевую спальню. Клянусь, у этого придурка шестое чувство на то, когда я пытаюсь улизнуть.
Конечно, да, я была немного сентиментальна и пускала слёзы первые пять раз, когда он подхватывал меня на руки и нёс в постель, как невесту. Я прикусывала щёку изнутри и притворялась, что не краснею, когда он оставался, чтобы пообниматься без прикосновений, и не уходил, пока я не засыпала.
И да, у меня на душе становилось легче, и мне казалось, что моя душа наконец-то может дышать, когда боль становилась невыносимой, а он шептал слова поддержки, потому что мне казалось, что я страдаю не одна. И да, возможно, когда я была рядом с ним и боль была не такой сильной, я принимала бабочек в животе за тошноту, а румянец — за инфекцию, вызывающую жар, но правда в том, что вчера и позавчера я была в восторге от его внимания.
Я даже скучала по тому моменту, когда он уходил, чтобы проверить периметр на наличие других демонов, и страстно желала, чтобы он вернулся и посмотрел на меня — обращался со мной — как будто я могла быть для него чем-то ценным. Как будто я действительно могла быть ему небезразлична.
Может быть, это глупо, а может быть, это опаснее, чем я думаю, но в моей груди расцвело маленькое зёрнышко надежды на то, что всё, что я чувствую, не односторонне.
Но обо всём по порядку.
— Если мне придётся провести ещё хоть минуту в этой затхлой, богом забытой комнате, я найду одного из этих жутких демонов и позволю ему забрать мою душу, — рычу я, выпрямляясь перед Линксом, несмотря на то, что у меня всё ещё болит живот от четырёх рваных ран, которые до сих пор причиняют мне адскую боль, когда я делаю что-то, кроме того, чтобы вырубиться.
У меня мурашки бегут по коже, когда я пытаюсь протиснуться мимо его внушительной фигуры и выбежать за дверь. Может, это и не моя спальня, но я выросла в этом поместье, и меня запирали в комнате столько раз, что я сбилась со счёта.
Я начинаю задыхаться.
Линкс пытается поднять меня, и я отползаю в сторону, пытаясь подобраться поближе к выходу.
— Это не шутки, Сэйбл. Это могло тебя убить.
— Такими темпами ты меня снова убьёшь. — Я ненавижу это проявление слабости. То, что спальня и пустота могут свести меня с ума.
Сна больше не хватает. Я не знаю, сколько ещё смогу бесцельно пялиться в окно. Мне нужно чем-то заняться, а не сидеть наедине со своей головой и болью.
Я не успеваю увернуться от Линкса, когда он тянется к моей руке.
— Есть и другие варианты, например, связать тебя, если ты продолжаешь вести себя как ребёнок.
— Я чертовски ненавижу это место. Последние четыре дня я не видела ничего, кроме одних и тех же стен. Я даже подсчитала, сколько полос обоев они использовали — сорок три — и количество всех насекомых, которых я видела. — Я пытаюсь скрыть одышку в своём голосе и безуспешно пытаюсь оттолкнуть его руку. — Мне скучно, Линкольн.
Выражение его лица становится хмурым, когда он слышит своё настоящее имя.
— Ничего не поделаешь. Ты ранена.
— И я получу ещё больше ран в драке, которая вот-вот начнётся, если ты не уберёшь от меня свою руку. — Я лишь отчасти вру себе. Мне нравится, когда он прикасается ко мне.
Если он отпустит меня, я не смогу полностью довериться своим ногам, чтобы сохранить равновесие, потому что он принимает на себя большую часть моего веса.
У него дёргается мышца на челюсти.
— Почему с тобой всегда так сложно? — Когда Линкс говорит, я слышу не его голос. Это голос моего отца, когда я доставляла ему неприятности.
