своё счастье. Каждая. Правда.
Я смотрела на них, и внутри меня бушевала буря. Год. Целый год я ждала, надеялась, боялась. Целый год я просыпалась ночью и смотрела на телефон, думая, что сейчас придёт сообщение. Целый год я не позволяла себе верить, что они живы, потому что боялась снова потерять.
— Мы не могли дать знать, — Маша говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что изображение вот-вот исчезнет. — Не могли вернуться. Но мы хотели, чтобы вы знали.
— И чтобы вы не винили себя, — Женя покачала головой. — Никогда. Вы не виноваты.
— Простите нас, — вдруг сказала Лера, и голос её дрогнул. — Что не попрощались. Что оставили вас. Что вы столько плакали.
— Мы вас любим, — это уже все три, вместе, и их голоса слились в один, тихий, далёкий, но такой родной. — Всегда. Живите. Будьте счастливы.
Изображение начало меркнуть, краски поблекли, очертания поплыли. Я видела, как их лица становятся всё более размытыми, как они растворяются в свете, который становился всё ярче.
— Нет, подождите! — крикнула я, протягивая руку к зеркалу. — Мы столько…
Но зеркало уже стало обычным. В нём отражались только мы — четыре растерянные женщины в пижамах, с мокрыми щеками и распахнутыми глазами.
Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на кухне. Потом Варя медленно опустилась на пол, прислонилась к стене.
— Это было?.. — начала я и не закончила.
— Было, — сказала Инга, и голос её прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Мы все это видели. Слышали.
— Они живы, — прошептала Оля. — Они там. У них всё хорошо.
— И они счастливы, — добавила Варя, и слёзы текли по её лицу, но она улыбалась. — Они нашли своё счастье.
Я стояла, глядя на зеркало, которое уже ничем не отличалось от обычного. Внутри меня всё дрожало — от радости, от облегчения, от того, что я наконец-то могла отпустить.
А потом я рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё, что копилось год. И Варя засмеялась, и Кристина, и Оля.
Мы обнялись, четыре оставшиеся, и смеялись, и плакали, и не могли остановиться.
— Они живы, — повторяла я, уткнувшись Варе в плечо. — Живы и счастливы.
— И мы теперь знаем, — я вытерла слёзы. — Нам не нужно больше ждать. Мы можем просто… жить.
— Жить, — кивнула Оля. — Как они и хотели.
Мы вернулись в комнату, зажгли свечи, открыли новую бутылку шампанского. За окном уже светало, и снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым одеялом. Я смотрела на ёлку, на огоньки, на лица подруг, которые больше не были печальными, и чувствовала, как внутри разливается тихая, глубокая радость.
Они живы. Они счастливы. И мы будем жить. За них. За себя. За всех, кто нас любит.
— Инга, — сказала я, поворачиваясь к ней. — Ты веришь?
— Во что? — она подняла на меня глаза.
— В то, что это было. Что мы не сошли с ума. Что они действительно пришли.
Она помолчала, глядя на свечи, которые горели ровным, спокойным пламенем.
— Я верю, — сказала она наконец. — Я верю, что мы заслужили это. Что они захотели, чтобы мы знали. Чтобы мы перестали ждать. Чтобы мы начали жить.
— Мы и так жили, — сказала Варя.
— Мы существовали, — покачала головой Оля. — Ждали. Надеялись. Боялись. А теперь… теперь мы можем просто жить.
Я взяла телефон, открыла заметки. Нашла то давнее письмо, которое написала в день, когда приносила цветы в аэропорт. Прочитала его, улыбнулась и добавила в конце:
«Я знаю теперь. Вы живы. Вы счастливы. И мы отпускаем вас. Не потому, что перестали любить. А потому, что любим так сильно, что хотим, чтобы вы были там, где вам хорошо. А мы будем здесь. И будем жить. Всегда ваши».
Я сохранила заметку, убрала телефон. За окном всё шёл снег, и мне казалось, что в каждой снежинке — их смех, их голоса, их любовь.
— Кристина, иди к нам! — позвала Варя. — Шампанское выдыхается!
Я улыбнулась, подошла к столу. Мы чокнулись, и шампанское снова побежало пузырьками, согревая изнутри.
— За них, — сказала Инга.
— За них, — ответили мы.
Мы пили, смеялись, говорили о пустяках и о важном, и я знала, что этот новый год мы запомним навсегда. Не потому, что он был страшным или грустным. А потому, что он подарил нам чудо. Настоящее, пусть и необъяснимое. Чудо, которое позволило отпустить и жить дальше.
* * *
Утром, когда гости разошлись, я вышла на балкон.
Город спал, укрытый снегом, и небо было чистым, звёздным. Я смотрела на звёзды и думала о них. О Маше, которая всегда знала, что сказать. О Жене, которая мечтала о море. О Лере, которая смеялась громче всех.
Они там, где им хорошо. Они счастливы. И они хотят, чтобы мы были счастливы.
— Спасибо, — прошептала я. — За всё. Я люблю вас.
И мне показалось, что одна звезда мигнула ярче. Или это просто ветер качнул ветку за окном? Я не знаю. Но я улыбнулась и пошла в комнату, где на диване спал Саша, утомлённый вчерашним праздником.
Он открыл глаза, когда я села рядом.
— Ты не спишь? — спросил он, и голос его был сонным, тёплым.
— Не сплю, — я провела рукой по его волосам. — Думаю.
— О чём?
— О них, — я помолчала. — О нас. О том, что теперь всё будет по-другому.
— Как? — он взял меня за руку.
— Легче, — я улыбнулась. — Я больше не буду ждать. Я просто буду жить. С тобой.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание смешивается с моим.
— Я рад, — сказал он. — Очень рад.
— Я тоже рада, — я закрыла глаза. — Я так рада, что ты у меня есть.
— И я рад, что ты у меня есть, — он поцеловал меня в макушку. — А теперь спи. Завтра будет новый день.
— Новый год, — поправила я.
— Новый год, — согласился он. — И новая жизнь.
Я закрыла глаза и почувствовала, как сон накрывает меня тёплой волной. И мне приснились они — Маша, Женя, Лера. Они стояли на берегу океана, и волны ласкали их ноги, и солнце светило так ярко, что они щурились.
— Живи, — сказала Маша. — Мы хотим, чтобы ты была счастлива.
— Не бойся, — сказала Женя. — Мы всегда с тобой.
— И если этот твой Саша обидит, — сказала Лера, — мы ему устроим.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Не обидит, — сказала я. — Он хороший.
— Знаем, — сказали они хором. — Поэтому мы его и выбрали.
Я проснулась с улыбкой. За окном вставало солнце, и снег искрился на крышах, и
