Спорить в подобной ситуации можно до бесконечности. Но мы такого не видим… Кто-то ставил окончательную точку в обсуждениях и брал ответственность на себя. Кто?
И Хокинс, и Ливси дать ответ на этот вопрос не желают. Но по их обмолвкам и намекам общая картина складывается…
В день прибытия первую скрипку в совете играл никак не сквайр Трелони. Злая шутка Джима достигла цели: сквайр деморализован и раздавлен известием о назревшем мятеже. Он даже (небывалое дело!) полностью признает правоту капитана, называет себя ослом и говорит открытым текстом: командуйте, а на меня внимания не обращайте. Дословно: «Вы здесь капитан, сэр, распоряжайтесь!»
Дальше – хуже. Приходит пора действовать, Ливси отправляется на разведку, обследует крепость, возвращается… А сквайр? Сквайр полностью недееспособен.
«Сквайр сидел белый, как бумага, и – добрый человек! – раздумывал о том, каким опасностям мы подвергаемся из-за него», – слова Ливси полны иронии и презрения, но поделом: занятие себе в критический момент Трелони выбрал никак не соответствующее рангу руководителя.
И доктор перестает обращать внимание на погруженного в прострацию сквайра: «Я рассказал капитану свой план, и мы вместе обсудили его», – а сквайр все размышляет, белый как бумага. Тройка на время превратилась в двойку.
Чуть позже, после второго рейса ялика к крепости, поведение сквайра несколько меняется. Ливси свидетельствует: «Сквайр поджидал меня у кормового окна. Он сильно приободрился и повеселел. Схватив брошенный мною конец, он подтянул ялик, и мы снова стали его нагружать свининой, порохом, сухарями».
Но не будем обманываться… Повеселел сквайр по одной-единственной причине – хорошенько приложился к фляге с бренди. Приободрился и зарумянился, понятное дело.
Командовать, принимать решения Трелони по-прежнему не способен. Они плывут на ялике, высаживаются на берег, вступают в стычку с матросами… Все решения по ходу дела принимают капитан и доктор. Сквайр как манекен – где поставят, там и стоит. Что скажут, то и делает. Сказали выстрелить в матросов – выстрелил. Сказали следить за пушкой – следит.
Единственная инициатива сквайра – загрузить в ялик бочку с коньяком. Ну, это святое… За этим Трелони в любом состоянии бы проследил. Не дал бы себе засохнуть.
Дальше – еще хуже. Кладоискатели добрались до блокгауза, и там сквайр устроил натуральную истерику над телом подстреленного Редрута.
«Сквайр бросился перед ним на колени, целовал ему руки и плакал, как малый ребенок», – издевается Ливси. Как малый ребенок… Это бренди. Новая стадия опьянения, слезливая, пришедшая на смену фазе алкогольной активности.
Но как ни был Трелони пьян, кое-что он сообразил… Понял, чей выстрел из кустов смертельно ранил старого Редрута. Сквайру понять это легче остальных, он знает тайную подоплеку событий и догадывается: глупый лисенок перехитрил-таки охотника…
Оттого-то сквайр и рыдает, и целует руки, и просит у Редрута прощения: «Том, – сказал сквайр, – скажи мне, что ты прощаешь меня».
За что прощать? При каноническом прочтении текста это не понять… Стычка, бой, в любого пуля могла угодить…
В нашей версии – не в любого. Пуля была направлена именно в старого егеря. И сквайр, и Редрут это понимают. Слезливая сцена в блокгаузе полностью подтверждает нашу реконструкцию разговора Трелони с Редрутом.
Но одно несомненно: ответственности за все совершенное в день высадки сквайр нести не может. Не принимал он решений и не руководил их претворением в жизнь. Вердикт: в глупостях и преступлениях того дня сквайр Трелони не повинен.
Разве что за появление в блокгаузе бочки с коньяком отвечает лично сквайр…
Но простим человеку маленькую слабость.
* * *
А насколько капитан Смоллетт отвечает за произошедшее? За пальбу по безоружным матросам, за бессмысленную эвакуацию в крепость, за оружие, корабль и припасы, буквально подаренные Сильверу?
Вопрос интересный. Капитан – человек с железным стержнем, его не согнуть и не сломать. Но гибкости никакой… Не дипломат, короче говоря.
К тому же Смоллетт чересчур уж соблюдал субординацию в отношении сквайра, по крайней мере в начале событий. Например, когда Джим Хокинс ошарашил всех известием о заговоре, Трелони кается и посыпает голову пеплом: «Да, капитан, вы были правы, а я был не прав. Признаю себя ослом и жду ваших распоряжений».
Но Смоллетт распоряжаться не спешит, высказывается осторожно, по-прежнему с оглядкой на осла-сквайра: «Из всего сказанного я сделал кое-какие заключения и, если мистер Трелони позволит, изложу их вам».
Еще позже капитан предлагает вполне разумный план действий:
«Отпустим матросов на берег погулять. Если они поедут все вместе, что же… мы захватим корабль. Если никто из них не поедет, мы запремся в каюте и будем защищаться. Если же поедут лишь некоторые, то, поверьте мне, Сильвер доставит их обратно на корабль послушными, как овечки».
Никто не возражает. Ни сквайр (он в шоке и самоустранился от командования), ни Ливси. Заметим, что ни о какой эвакуации с корабля речь не идет. Ни при каких условиях. Капитан мыслит логично: на шхуне у них все козыри на руках и нет смысла бежать с нее, обрекая себя на оборону в заведомо менее выгодных условиях.
Матросы съезжают на берег, причем оставляют на борту шестерых. Справиться с ними можно, и появляется выбор: либо захватить корабль, либо дождаться, когда Сильвер успокоит горячие головы. Во втором случае опасность немедленного бунта отпадет и можно спокойно выждать удобный момент и расправиться с главарями заговора. Чего уж проще: арестовать ночью вахтенных, затем блокировать спящих и безоружных матросов в кубрике. Выпускать по одному, допрашивать, отделяя честных моряков от пиратов…
Немедленный захват судна – тоже вполне реальный вариант. Слова Ливси о безветрии предназначены для сухопутных читателей. Но Смоллетт-то моряк! Он что, не знал, что вечером непременно задует бриз? Тот и задул, причем до заката. А команда отпущена на берег до темноты. Вернее, до сигнала, до пушечного выстрела. Если вместо выстрела поднять якорь, кто и что помешает «Испаньоле» уплыть?
Более того – уйти хотя бы от стоянки, унести ноги подальше от высадившихся матросов можно и без ветра! Каким образом, спросите? А отлив на что? В отлив, и мы хорошо это знаем, узкий пролив превращается фактически в реку с быстрым течением. Ну и поднимай якорь, и рули, пока течение несет… Когда до берега будет не треть мили, а две-три, шансы пиратов упадут еще больше: пока они на веслах до «Испаньолы» доплюхают, можно чайку попить, в картишки перекинуться, а уж затем приступать к обороне…
