Что там?
Мое любопытство рвалось наружу, когда я переступила порог спальни Гила. Я остановилась, изучая темно-серые стены и простой королевский матрас на полу. Никакого каркаса кровати. Никаких тумбочек. Ни ламп, ни предметов искусства, ни следов человеческого обитания.
Безликая коробка без намека на сложного человека, стоящего рядом со мной.
Я нахмурилась, почувствовав закономерность в его вещах. Либо у него не было времени на типичные вещи обычного человека, либо он жил экономно.
Заглянув в тень, я заметила углубления в бежевом ковре, где мог бы стоять большой комод. Под кроватью виднелись следы ковра. Намеки на то, что эта комната не всегда была такой простенькой.
— Ты всегда жил так скромно, или это твой новый стиль жизни? — спросила я, чувствуя себя так, словно снова вторглась в дом и мне здесь не рады.
Гил провел рукой по своим желтым волосам. Вежливое приличие маскировало едва сдерживаемую печаль.
— За последний год я продал несколько вещей.
— Почему?
Он поморщился, когда приливная волна боли залила его глаза.
— Неважно.
Мой желудок скрутило.
Этот ответ начал действовать мне на нервы.
Я хотела спросить, связано ли это с его постоянными синяками, побоями и таинственными секретами, но прикусила губу и промолчала.
Какой смысл, если я и так все знаю?
Направившись к небольшому шкафу в углу, он достал оттуда свежие простыни и одеяла. Бросив их на матрас, Гил встал и пожал плечами, как будто был так же растерян, как и я. — Я оставлю тебя отдыхать.
— Мы даже не ужинали.
Он скорчил гримасу, как будто я объявила, что ему придется сражаться с сотней росомах и бороться за свою жизнь вместо того, чтобы есть со мной.
Реакция Гила поразила меня. Его напряжение заставило меня притворно зевнуть.
— Знаешь что? Это не имеет значения. Я не голодна.
Он благодарно кивнул мне.
— Хорошо.
— Хорошо, тогда... — Я двинулась к кровати, чувствуя себя неуютно и отчаянно нуждаясь в собственном пространстве.
Я хотела пойти домой.
Хотела побыть одна... чтобы вернуться, когда успокоюсь, и сказать Гилу раз и навсегда, что он должен выбрать.
Выбрать меня.
Выбрать помощь.
Но Гил одарил меня натянутой улыбкой и склонил голову.
— Спокойной ночи, Олин.
Олин.
Больше никаких прозвищ. Больше никакого тепла.
Обнимая одежду, которую он мне дал, я кивнула, когда он вышел из комнаты.
— Спокойной ночи, Гил.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Гил
– Прошлое –
Я много рисовал.
С тех пор как мисс Таллап намекнула, чего она от меня хочет, я не могу избавиться от ужасного ощущения тошноты. Каждый урок, который мы с ней проводили, вызывал у меня отвращение. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я боялся, что Олин догадается, что здесь что-то не так.
Я презирал мисс Таллап за то, что она отобрала единственное место, где я нашел убежище, и превратила его в еще одну помойную яму. Там я больше не был в безопасности. В этих коридорах за мной охотились так же, как и дома, и стресс постоянно усиливал мои бессонные ночи, заставляя меня проявлять вспыльчивость по отношению к Олин, когда она этого не заслуживала.
Единственное, что помогало, — это когда я погружался в рисование. Наброски были тем пластырем, в котором я нуждался, но когда я украл немного аэрозольной краски и однажды ночью, пока все спали, украсил бок промышленного здания, я нашел наркотик, который был мне нужен, чтобы избавиться от всех этих симптомов моей жизни.
Хотя бы на время.
Я не сказал Олин, что нарушил закон.
Я спрятал брызги на пальцах и больше не показывал ей свой блокнот, чтобы она не испугалась нарисованных мною картинок — изображений насилия, крови и людей, которых мучают обстоятельства, не зависящие от них.
Но сегодня родители Олин были особенно жестоки к ней. Она показала мне сообщение, которое ее мать отправила во время уроков. В нем говорилось о том, что она собирается на гала-концерт и что ей придется самостоятельно справляться с какими-либо трудностями. В этом не было ничего необычного, кроме того, что на гала-вечере собирались дети сотрудников, работавших в их телекоммуникационной компании.
Ее родители весь вечер тусовались со своими сотрудниками и их детьми и даже не захотели взять своего.
Придурки.
Как только закончился урок, я схватил ее за руку, бросив при этом полный отвращения взгляд на мисс Таллап, и выдернул Олин с территории школы. На те небольшие деньги, которые родители дали ей на ужин, мы съели по бургеру и картошке фри, а остальное спустили в каком-то игровом салоне в центре Бирмингема, играя в аэрохоккей и гонки на машинах, заработав несколько жетонов, чтобы выиграть глупое чучело страуса (прим. пер.: ostrich на англ.), которое стало Олиным прозвищем на весь вечер.
После, слизывая сахар с пальцев и бродя по пустым улицам, я достал из своего грязного рюкзака баллончик с краской и потряс его. Шарик внутри щелкнул о металл.
— Хочешь заняться чем-то не совсем законным, маленький страус?
Я ждал, что она потрясенно покачает головой, но вместо этого изящная ухмылка искривила ее губы.
— С тобой? Я готова на все.
И я влюбился с головой.
Никто другой не мог с ней сравниться.
Никто другой не значил для меня так много.
Конечно, я уже давно знал, что влюблен в нее.
Я осознавал это каждый раз, когда мое сердце щемило, когда она ерзала на своем месте передо мной в классе. Я чувствовал это каждый раз, когда она прикасалась ко мне, улыбалась мне, готовила для меня и училась со мной.
Но именно тогда, стоя под фонарем в унылую английскую ночь, я понял, что люблю ее до глубины души.
Я любил ее.
Я хотел заполучить ее.
Моя жизнь станет бесконечно лучше, когда мы останемся вдвоем.
Неважно, сколько времени прошло. Неважно, через какое дерьмо я ее протащил, я всегда буду любить эту девушку, потому что она принадлежит мне сердцем и душой.
— Так... ты тайный бунтарь? — я хихикнул себе под нос. — Кто бы мог подумать.
— Я бунтарь, если ты бунтарь. — Она вырвала банку из моих пальцев и потрясла ее. Стук заставил мое сердце ускориться. — Ты делал это раньше?
— Делал что? — Я скрестил руки, притворяясь невинным.
— Граффити на каком-нибудь невинном здании.
Я цинично рассмеялся.
— Ни одно здание не является невинным. В большинстве из них живут монстры. Я просто делаю их красивыми.
— Значит, ты уже делал это раньше.
— Возможно.
— Покажешь мне? — Ее кроссовки зашаркали по тротуару, когда она подошла ближе. Так близко, что золото ее волос сверкало под фонарем, а глаза были скорее зеленые и звездные, чем лесные и реальные.
Не говоря ни слова, я взял ее за руку, переплел свои пальцы с ее, и вместе мы побежали трусцой к последнему месту, которое я «украсил».
Дорога туда не заняла много времени, но во мне бурлило волнение от желания показать ей, как улучшается мое творчество. Всегда улучшается. И улучшается быстро с тем количеством времени, которое я посвящал ему в эти дни.
Я почти не спал. Почти не бывал дома.
Я сосредоточился на таланте, который был спрятан от меня, но никогда не хотел потерять его снова.
— О, ничего себе. Гил... — Олин вырвалась из моих прикосновений и побежала к стене, где трио цветов, которые мне удалось украсть, смешались вместе и образовали одноцветный пейзаж с фламинго.
Розовый, красный и черный были единственными цветами, которые можно было урвать, когда я зашел на склад, где хранились художественные принадлежности.
Мне не нравилось воровать, но у меня не было денег.
Я верну им деньги... когда начну зарабатывать.
Пальцы Олин проследили за перьями самого большого фламинго.
— Это так здорово, Гил. — Она покрутилась на месте, ее лицо сияло, а глаза были полны гордости.
