пожить дома? У нас дома? – спросил Андрей жену, когда они сидели в самолете и готовились к последнему на тот день взлету.
Но Элен была категорична:
– Мой дом теперь не там. Мне не хочется ворошить его в памяти. Да и едем мы всего на несколько дней, а там уборки, наверное, на неделю.
– Мать вызовет уборщицу хоть завтра утром, к приезду все будет готово.
– Я не хочу, Андрей, прошу тебя. – Она посмотрела на него страдальчески, в этом взгляде была вся печаль их предыдущих петербургских лет. – Я только-только забыла это чувство безысходности, что накрывало меня в нашей квартире.
– Хм, а мне казалось, ты ее любила. Ты так внимательно ее обустраивала и обставляла.
– Это была сублимация. Теперь я это понимаю.
И больше он уже не начинал этот разговор. Их петербургская квартира стояла взаперти, как музей во время обновления экспозиции. Он лишь единожды в одиночку приехал туда забрать кое-какие вещи и документы.
Аккуратно отворив дверь – рука еще помнила эти движения: три поворота направо – верхний замок, два поворота налево – нижний, он шагнул в прошлую жизнь. Привычный запах их питерского дома, запах печеной вишни из аромадиффузора, забытого на комоде в коридоре, резко ударил в нос. Это был запах тепла, запах, который он уже почти забыл. Аромат должен был давно уже испариться, он, запертый в квартире, где полгода не ступала нога человека и не открывались окна, сконцентрировался с удвоенной силой.
Ничто не пробуждает воспоминания так, как запах. Они прожили в этой квартире десять лет. Она досталась ему от бабушки и стала первым собственным жильем. Ему, в отличие от Элен, здесь было хорошо. Андрей сбросил обувь и шагнул вглубь. Ботинки можно было и не снимать, полугодовая пыль лежала на полу толстым слоем, отпечатывая каждый его шаг, но не снять их он не мог – он пришел домой. Плотные занавески были задернуты, он отворил окна, и их без того белая квартира залилась ярким светом. Андрей медленно шел из комнаты в комнату, разглядывая стены, мебель, фотографии в рамках, всё вокруг, он совершенно забыл, с какой целью приехал.
В кухонном серванте поблескивали бокалы и чайный сервиз. На столе посередине стоял заварочный чайник, он неосознанно поднял его фарфоровую крышку – внутри осталась заварка, засохшая и скукожившаяся за несколько месяцев. «Наверное, китайский чай, – подумал он. – Наверное, мы пили его перед отъездом. Как не хватает его в Париже!»
Он увидел в самом углу кухни, под стулом, маленького плюшевого зайца – любимого зайца их дочери Лизы. Почему она не взяла его с собой? Они все детство были неразлучны…
Жизнь в этом доме как будто замерла на полпути. Андрей прошел в комнаты. Смятое покрывало в спальне, детская – с завалами игрушек, разбросанных на полу. Наш отъезд был похож на эвакуацию, словно нельзя было терять ни минуты, мы бросили все как есть: заварку в чайнике, игрушки, вещи. Элен ничего не хотела брать с собой. Там будет все и так, повторяла она, там будет все новое, зачем набивать чемоданы, зачем тащить с собой старую жизнь? От старой жизни мы бежали как от чумы. Элен бежала. Наверное, она боялась, вдруг что-то сорвется, не получится. Нужно было успеть уехать любой ценой, пока никто не передумал. Пока не закрыли границу. Пока… Миллион причин рисовал ее взбудораженный тревожный мозг. Чемоданы все-таки пришлось взять.
Андрей дошел до гостиной и опустился в любимое раньше рабочее кресло. Знакомый запах кожи щекотнул ноздри.
Разве нам здесь было плохо? – думал он и крутанул стул против часовой стрелки. Когда кресло вновь оказалось напротив стола, его взгляд упал на фотографию: Элен, молодая и беременная, с аккуратным округлым животиком смущенно улыбалась в камеру. Он даже не помнил, когда и как поставил ее сюда. А может, это было дело рук Элен.
Наконец Андрей выдохнул, встал с кресла и вспомнил, что пришел за документами и швейной машинкой Элен, уже долгие годы спрятанной в чехле, словно в древнем саркофаге.
В Новый год они собрались всей семьей за большим родительским столом, и понесся круговорот тостов, звон бокалов, оливье кончалось и снова возникало в салатнике, из-под елки хихикали довольные дети, Андрей ощутил странное радостное волнение. После третьего бокала шампанского жизнь вдруг стала легка и понятна, как в детстве. Куда-то улетучилась тревога, и все закружилось и завертелось в праздничном дурмане. Он слышал в полусне, как суетится его мать:
– Кушай, Андрюшенька, ты будешь «мимозу»? Я сделала ее специально для тебя!
– Спасибо, мама, я уже две порции съел, дождусь утку, – крутил он головой.
Его бабушка, восьмидесятипятилетняя, на редкость живая старушка, по всем канонам донимала его жену:
– Леночка, девочка моя, ты совсем похудела, не кормят вас, что ли, в этих Европах!
– Ну что ты, бабушка, не начинай! – вступался он за Элен, но та игриво его одергивала:
– Нет, что ты, Андрей, мне приятно, что твоя бабушка заметила мои старания!
Все было тепло, привычно, предсказуемо, странное спокойствие окутало его тело. Шальные мысли остались где-то позади. Франция, далекая Франция, а с ней и Люсьен казались миражом, фата-морганой, пьяной галлюцинацией.
Из телевизора забили куранты – неоспоримая традиция в доме его родителей.
– Листочек! Где листочек? – закричала Элен. И все оживились и забегали. Миша – одна нога тут, другая там – раздобыл листочек и карандаш. И Элен, раскрасневшаяся от вина, счастливая, вместе с детьми писала на листочке желание.
Интересно, что там? Чего же она желала? Давненько я у нее этого не спрашивал.
Но узнать написанное было не суждено, на десятый удар курантов она ловко поднесла листок к свече, тот запылал, как страшная улика, она сбросила пепел своих желаний в бокал и, торопясь, выпила их.
– С Новым годом! – завизжала Лиза, перекрикивая гимн.
За окном пронеслась пулеметная очередь фейерверков. Андрей приобнял жену за талию.
– Ну что же, за вас, дети! – поднял бокал отец Андрея. – Красивая все-таки у вас семья!
10
– Дамы и господа, наш самолет приступает к снижению, просим вас занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.
Молодая брюнетка в облегающем темно-синем костюме с ярко очерченным ртом медленно шла по проходу, оглядывая каждое кресло, каждого пассажира.
– Прошу вас, пристегните ремень, – она обратилась персонально к Андрею на французском и тут же продублировала на английском. Он задремал и не услышал ее первую просьбу.
Не то что бы он очень любил летать. Напротив, в последние пару лет, когда полеты из России значительно
