зебры». И положил оба торта в корзину.
Увешанный пакетами, с цветами в руках, он вошел в отель, взлетел по лестнице и потом долго возился с ключом, не попадая в замок – рука его дрожала. Люсьен еще не пришла, он посмотрел на часы – минутной стрелке оставалось еще десять кругов до цели. Удивительная штука – время. Оно совсем не равномерно. Десять минут могут длиться как час, а могут пролететь как одно мгновение. Минута – это шестьдесят секунд, но секунды могут быть вечностью. Время слишком индивидуально. У каждого оно свое.
Он развернул цветы, обошел комнату, но вазы в номере не оказалось. Длинные крепкие стебли лежали на белом покрывале кровати, Андрей прилег рядом и лежал так неподвижно, разглядывая нежные лепестки, большинство бутонов еще не распустилось до конца, цветки прятались в зеленых листьях.
«Цветы не любят, когда их трогают руками!», – так говорила его мать, когда они, два сорванца, вдвоем с братом залезали на подоконник кухни, где только-только распустилась фиалка. Им нравилось зажимать меж двух пальцев нежнейший лепесток и представлять, что это крыло бабочки.
Он прикоснулся рукой к бутону, но тот был еще крепко сжат. Минутная стрелка на настенных часах перевалила за двенадцать. Было ровно три часа. Андрей прислушался к звукам коридоре – тишина. Она придет сейчас, – говорил он себе. Она придет. Где-то сбоку, в соседнем номере, послышался звук – по паркету шаркнула ножка стула. Интересно, сколько народу сейчас в этом отеле? Что делают они здесь в середине дня? Сколько незаконных встреч происходит прямо сейчас в Париже?
Он вспомнил про пакет с продуктами, что остался лежать при входе, и тут же его содержимое оказалось на круглом деревянном столе. Бутылка вина нагрелась, и Андрей отправил ее в небольшой холодильник, стоявший в углу комнаты прямо при входе, своими размерами походивший больше на сейф.
Три пятнадцать. Он выглянул в окно. Люсьен почти никогда не опаздывала. По улице шли люди, кто куда, но как ни вглядывался он в их лица и одежду, ее среди них не было. Он попытался больше высунуться в окно, чтобы рассмотреть переулок сбоку. Но как иронична была их история – он даже не знал, с какой стороны ее высматривать. Вдали виднелся Сакре-Кер, он выглядел сейчас равнодушно белым, холодным и не таким красивым, как в прошлый раз.
Андрей отошел от окна, еще раз взглянул на часы и нервно заходил по номеру. Он гнал от себя тяжелые мысли, но внутренняя тревога разрасталась, заполняла его грудь. Он представлял как в детстве, что надо просто закрыть глаза, выдохнуть, досчитать до десяти, и тут послышится стук в дверь, и она войдет как ни в чем не бывало. Она просто попала в пробку или встретила по пути старую знакомую, от разговоров с которой не смогла сбежать. Она сейчас придет, нужно только успокоиться и подождать.
В полчетвертого он достал из холодильника бутылку, откупорил и наполнил почти целый стакан. В толстом стекле стакана вино показалось ему невкусным, он выпил половину почти залпом и рухнул в кресло.
Неужели поезд сошел с рельсов? Каким коротким было путешествие. Крыши домов виднелись в окне. Тысячи домов, и в каком-то из них должна жить она. Но в каком? Кто теперь расскажет?.. Он проклинал себя теперь, что так и не надавил на нее, так и не узнал о ней ровным счетом ничего, за что сейчас можно было бы зацепиться. О, как наивен он был! Есть только имя, одно только имя.
ЛЮСЬЕН, шесть букв, кончик языка касается нёба. Как неуместен сейчас был Набоков, рассмеялся про себя Андрей, когда на ум пришла единственная прочитанная им книга этого писателя.
ЛЮСЬЕН. Как пароль, который, впрочем, некуда ввести. Да и так ли ее звали на самом деле? Он уже не был уверен в этом.
Вдруг в коридоре послышались шаги, приглушенный цокот каблуков по ковру, он вскочил с кресла, резко дернул дверную ручку. Но каблуки прошагали мимо двери и удалялись вглубь коридора, в темноту.
– Люсьен! – закричал он, высунув голову из номера, и сам удивился своему озверевшему от отчаяния голосу, ее имя эхом разлетелось по этажу.
Но никто не ответил.
Это не она, сказал он себе, захлопнул обратно дверь и сел на пол прямо возле выхода. Ему хотелось разреветься. Как мальчишке. Глупому брошенному мальчишке. Мальчишке, который поймал золотую рыбку, но она сорвалась с крючка.
Он обхватил голову, поднял глаза. В отражении напротив на него смотрел еще молодой мужчина в нелепой скрученной позе, его глаза горели диким огнем. Он посмотрел на себя и отвернулся.
В четыре тридцать он точно знал – она не придет. Андрей сделал еще два глотка, скинул обратно в пакет продукты и торты, небрежно, словно выбросил, и вышел из номера.
Цветы, прекрасные альстромерии на длинных стеблях, остались на белом покрывале, и от маленьких траурных лилий на гранитном надгробии их отличал лишь яркий разноцветный окрас.
Ему бы стоило прогуляться, освежить голову, выветрить винный дурман, но голод гнал его домой. Элен открыла дверь еще до того, как он позвонил в дверь.
– Я звонила тебе, ты не брал трубку. – Она с удивлением разглядывала, как неловко он снимает ботинки.
– Звук выключен, как обычно, ты же знаешь. – Он вынул телефон из кармана и увидел пять пропущенных звонков.
– Я звонила в офис, – продолжала она.
– Наверное, там отключили телефон на время каникул, не знаю. Я же им вообще никогда не пользуюсь.
– Если ты там вообще был. Я понятия не имею, где ты обычно бродишь.
Как забавно, подумал Андрей, что она обвиняет меня именно тогда, когда я совсем не виноват. Можно ли считать изменой сорвавшееся свидание?
– Я изучал графики, – начал он оправдательную кампанию, – за декабрь совершенно не сходятся данные продаж. Чувствую, без твоей помощи не обойтись.
Нечасто Андрей приходил домой нетрезвым. Он держался молодцом, но она слишком хорошо его знала. Она знала, как меняется его интонация после вина, как замедляются движения, но спросила лишь:
– Есть хочешь?
– Очень! – живо ответил он. – Вот тут еще кое-что, – и протянул ей пакет с непригодившейся провизией.
На кухне в полутьме – горела только настенная лампа в форме полумесяца – он медленно погружал ложку в суп, он клал ее на поверхность жидкости и смотрел, как она под собственным весом постепенно опускается в бульон, наполняется и тонет.
Элен хотела было включить свет, но он остановил ее под предлогом болевшей головы – «оставь так, люстра будет слепить глаза», но на
