двигаясь, не раскрывая ставен. И только тонкая полоска света сочилась днем из окна и сменялась новогодними огнями вечером. За отчаянием шла злость. Она злилась на саму себя, немножко на Элен. Приди она в сентябре на занятия чуть раньше, хотя бы на неделю, история пошла бы совсем другим путем. Но Элен опоздала, студенты уже пробежали тему «Ma famille», одну из самых первых, самых жизненных и простых. Элен пропустила семью, а потом они взяли глупое правило не пускаться в рассуждения о быте. Они общались так, словно семьи у нее не было.
Но больше Светлана злилась на себя. Какая глупая напыщенная самоуверенность. Взяла на себя роль матери Терезы, а оказалась Иудой. Великая ирония жизни настигала врасплох.
Несколько раз звонила Элен. Телефон вибрировал, катался по полу, на экране тряслось ее имя. Она читала вслух «моя Элен», и горечь разочарования сжигала ее изнутри. МОЯ ЭЛЕН. Ох, знала бы Элен… Ох, знала бы моя Элен, моя добрая Элен, кто я такая. О, если бы можно было отмотать назад эту чертову осень…
Она настойчиво продолжала звонить, но Светлана не решалась взять трубку. Она отклоняла звонок за звонком, пока та не прислала ей длинное встревоженное сообщение. Пришлось ответить, что все хорошо, что приболела, что пропал голос.
Как я могу? Как я могла…
«Я всегда любила играть, – рассуждала она в бреду. – Я всегда любила водить, и куда я нас привела. Кто не спрятался, я не виновата? А кто виноват и что теперь делать?»
Она с раздражением сбросила Чернышевского с прикроватной тумбочки на пол, книга глухо ударилась корешком о паркет. Она прочитала ее еще два месяца назад и хранила возле кровати как настольную библию. Вера Павловна, ее новой кумир, образец женственности, благочестия, сострадания и ума, больше не внушала доверия.
Все эти дни ей снились разные сны. Она просыпалась в испарине посреди ночи и иной раз днем, и долго не могла прийти в себя. Ей снилось детство, ей снился Петербург, и хоть она помнила его совсем плохо, во сне он был чудовищно прекрасен. Ей снилась Элен. Ей снилась мама, молодая и счастливая. Она была совсем живая и веселая. Ей снилось, что она ее любит. Ей снился отец, его черты затерялись в памяти, но она знала, что во сне это именно он, и все они втроем были семьей. Иногда лицо матери во сне перетекало в лицо Элен, и вот уже Элен становилась ее матерью.
И один сон, под самый новый год, она запомнила особенно детально, как будто она видела его не в первый раз. Она проснулась резко, села на кровати, сердце бешено колотилось. Боясь забыть только что увиденное, она вскочила с постели, нашла в ящике стола чистый лист и принялась писать. О, как давно она ничего не писала.
Мой сон
Каждое утро после завтрака девочка выбегала во двор, садилась на край песочницы и смотрела на дно. Но там была пустота. Ни единой песчинки не осталось от прошлого вечера. Она с удивлением вспоминала, как еще вчера возводила песочные замки и крошечные песочные домики для своих кукол, как мама ругала ее за перепачканные рукава зеленого пальтишка, за песчаные крупицы, попавшие в левый ботинок и перепачкавшие светлые носочки с кружевными бантиками по краям («ведь только вчера купленные, а уже испачкала!»). Но вот с утра там было пусто. Ни крупицы.
Но она уже знала наперед: будет полдень, городские часы на старой башне простучат двенадцать раз, и из-за поворота появится большой темно-синий самосвал, доверху загруженный переливающимся на солнце ярко-желтым песком. И улыбающийся молодой мужчина вновь выгрузит на самое дно песочницы целую гору песка. Большую, как египетские пирамиды. И ей покажется, что время хоть сегодня сжалится, замрет, и она будет играть на этой горе до наступления темноты, и ни на одну песчинку не станет меньше.
Она забиралась на самую вершину горы, с которой можно было увидеть почти весь город, во всяком случае, ей так казалось, что если еще чуть-чуть подпрыгнуть или встать на цыпочки, из-за стены городских джунглей и яркой полоски леса начнет проблескивать море. Еще чуть-чуть. Но забираться наверх нужно было сразу же, пока песок не начал убегать крупица за крупицей.
В обед, когда мать звала ее из окна, от песчаной горы оставалась лишь половина, и уже никакое море, никакой лес не мог выглядывать издали, только дом на краю города, в котором жил сын молочника, неприятный мальчишка, закидавший ее в прошлом году репейником.
После обеда она бежала достраивать песчаную крепость, что в это раз выдалась на редкость красивой. «Как жаль, что ее нельзя сохранить до утра, а завтра пристроить еще одну комнатку, для второй куклы», – с грустью отряхивала она от песка маленькие пальчики.
Затем опускался вечер. Жизнь шла по кругу, как стрелка часов на старинном циферблате. Огромная песочница, как воронка, проглатывала тонны песка и утром как ни в чем не бывало встречала девочку своей бесстыдной пустотой.
«Как странно, ведь песок куда-то убегает, сыпется, но в песочнице нет дыр… куда же он тогда девается? – размышляла она перед сном, лежа в кроватке. И ей представлялось большое подземное песочное царство, спрятанное прямо под песочницей. – И сколько же там миллионов песка, если самосвал привозит его каждый день? а? сколько же?» И песчинки воображения уносили ее в глубокий сон.
За завтраком, запуская маленький кораблик из чайной ложки в море манной каши, густо посыпанной корицей, она все-таки не удержалась и спросила шепотом папу:
– Почему происходит так? Почему песок исчезает каждый день?
– Это же песок, – папа нехотя оторвался от газеты и выпустил круги дыма. – Ты же не спрашиваешь, почему дни проходят друг за другом, потом недели, месяцы! – Ответу был придан тон такой неоспоримой правоты и важности, что спорить и уточнять уже было глупо.
– А… – понимающе кивнула она и бежала во двор.
Однажды, в конце осени, когда земля стала покрываться тонким слоем первого снега, девочка придумала хитроумный план. Если оставить остатки песка в песочнице на всю ночь, та, прожорливая, проглотит все без остатка. А что, если взять его с собой, в дом, спрятать под кроватью, а завтра утром высыпать обратно?
Обрадовавшись столь удачной задумке, она с визгом побежала искать свои ведерки и формочки. Когда она нагрузила их песком и осторожно, боясь попасться на глаза маме, отнесла в свою комнату, ей показалось, что ведерки слишком малы.
«Вот хорошо бы набрать еще несколько
