зала негромко играла живая музыка: скрипка и виолончель переплетались в неторопливой, чуть меланхоличной мелодии.
Не успели мне принести воду, как в дверях появился Толстой-Стагнис. Поправив очки на носу, он огляделся и быстро нашел взглядом мой столик. Распорядитель проводил его, и я поднялся навстречу старому товарищу.
— Ты пунктуален до зубного скрежета, — улыбнулся я и взглянул на часы. — Семь ровно.
Мы пожали друг другу руки, и Толстой расположился напротив меня.
— Не мог же я заставить тебя ждать, — отозвался Толстой.
— Выглядишь устало, — я жестом попросил официанта разлить воду по бокалам. — Все еще аврал в лаборатории?
Толстой-Стагнис покачал головой.
— Иногда мне кажется, что он никогда не закончится. Пора открывать филиалы лабораторий. По-хорошему в каждой губернской столице, где замечены аномалии. Но куда там… Даже с открытием такой в Москве они уже тянут три месяца.
Я удивленно приподнял брови.
— И кто тормозит процесс?
Толстой пожал плечами.
— Точно не знаю. Застряло на уровне второго чтения в Сенате. Для этого ведь нужно внести поправки в закон, а их нужно согласовать, затем оно должно пройти голосование… И только после этого отправится на подпись в Совет регентов. Короче, если что и погубит этот мир прежде Искажений, так это бюрократия…
Я мрачно усмехнулся. Действительно, эта волокита могла кого угодно вывести из себя. Даже уравновешенного Стагниса.
Вскоре подошел официант — молодой человек в идеально выглаженном черно-белом фраке.
— Добрый вечер, господа. Готовы ли вы сделать заказ?
Толстой вопросительно взглянул на меня, и я кивнул, позволяя другу выбирать.
— Полагаюсь на твой вкус.
— Тогда начнем с закусок, — сказал профессор. — Пожалуйста, разносолы, сельдь с лучком и картошечкой, бутерброды с килькой. И к этому, пожалуй, графинчик ржаного полугара. Горячее выберем чуть позже.
— Как пожелаете, господин!
Официант чуть склонил голову и удалился. Я, удобно откинувшись на спинку кресла, наблюдал за залом, отмечая знакомые лица. Толстой же, сцепив пальцы в замок, с легкой улыбкой смотрел на меня.
— Ты как раз вовремя мне позвонил, — заметил он. — Завтра уезжаю из Петербурга на пару дней.
— Что же смогло вытащить тебя из лаборатории?
— Нужно проверить одну новую разработку, — кивнул профессор. — Протестируем прибор для обнаружения энергии Искажений. Пока это лишь прототип, разработка, можно сказать, кустарная. Но если она покажет себя хорошо в полевых условиях, магам Спецкорпуса будет проще.
— Интересно, — я подался вперед. — То есть неодаренные смогут засекать Искажения без нашей помощи?
Толстой усмехнулся.
— Пока рано говорить. Но если все сработает, будет легче. В конце концов, мы не можем быть везде одновременно. Для магов Корпуса все равно найдется работа — та же нейтрализация и закрытие активных аномалий. Но вот процесс обнаружения хорошо бы поставить на поток.
— Согласен, — кивнул я. — Одного курса Спецкопуса на всю страну не хватит. Но мне интересно, как вы смогли сконструировать такой детектор?
— Не мы. Парочка энтузиастов с магофизической кафедры. Студенты…
Вернулся официант, ловко расставляя закуски. На столе появилась деревянная доска с солеными огурчиками, маринованными чесноком, помидорами, черемшой. Рядом стояла тарелка с аппетитно нарезанной селедочкой в масле и с лучком. Тут же расположилась и картошечка с укропом.
В центре оказался графин с полугаром, знаменитым «хлебным вином», как его еще называли в старые времена. Прозрачная жидкость в свете свечей казалась алхимическим зельем. Официант разлил напиток по высоким граненым лафитникам.
— Ну, за встречу, — произнес я, поднимая рюмку.
— И за дружбу, — с улыбкой добавил Толстой. — Надеюсь, ты не за рулем.
— Такси возьму. Я же не дурак отказываться от такого напитка!
Мы чокнулись и сделали первые небольшие глотки. Я довольно кивнул.
— Хороший выбор. Сразу чувствуется — царский напиток.
— Само собой. Полугар — штука серьезная, вон, как греет, — Толстой поставил рюмку и принялся за сельдь. — И что важно — голова утром свежая. Ну, рассказывай, как закончилось то дело, в которое ты меня втянул.
Я усмехнулся.
— Именно так, как и запланировали. Правда, моему товарищу влетело от отца за пьянку, но это уже мелочи. Главное, что все отделались легким испугом.
Толстой удовлетворенно кивнул и отправил в рот кусочек бородинского хлеба с килькой. Он выглядел довольным, но его взгляд оставался серьезным.
— А ты никому больше не рассказывал о моем участии?
Я отрицательно покачал головой.
— Конечно, нет. Я же не идиот, чтобы подставлять тебя. С тебя же потом «Четверка» не слезет.
Толстой испытующе посмотрел на меня и произнес:
— А ведь у тебя была возможность меня сдать… Я ведь знаю, что они за мной следят. И что ты водишь дружбу кое с кем из Четвертого отделения. И ты, выходит, им не доложил?
Я поставил полупустой лафитник на стол и уставился Стагнису прямо в глаза:
— Я не сдаю друзей. Или, по-твоему, должен был?
— Да черт тебя знает, Алексиус. В этом мире у тебя репутация законопослушного правдоруба.
Я подался вперед и почти навис над столом.
— Вспомни, Стагнис, — я понизил голос так, что меня мог слышать лишь мой собеседник. — Там, в прошлом, я хоть раз тебя подводил? Кроме того момента, когда не успел тебя спасти…
Мой старый боевой товарищ покачал головой, не отводя взгляда.
— Ни разу.
— Так с чего ты взял, что сейчас что-то изменилось?
Стагнис сидел напротив меня, задумчиво постукивая пальцами по ножке лафитника. За окном ресторана лениво текла вечерняя жизнь Петербурга: дорогие автомобили проезжали по брусчатке, спешащие прохожие, кутаясь в пальто, пересекали улицы, а в воздухе висел сырой запах приближающейся оттепели.
В мягком свете свечей лицо Толстого-Стагниса выглядело непривычно серьезным. Он чуть наклонился ко мне и негромко, почти шепотом, сказал:
— Этот мир… он другой, Алексиус. Более испорченный. Сложный. Местами даже больной.
Я прищурился, наблюдая за ним. В глазах Толстого-Стагниса отражался свет люстры, но в его взгляде было что-то еще — тень тревоги, сомнение или, быть может, даже страх.
— Люди здесь разобщены, — продолжил он. — Ценности искажены. Я боялся, что ты поддашься неписаным законам этого мира, станешь частью его, растворишься в нем. Но теперь я вижу: ты все еще тот Алексиус, каким я тебя знал. И это меня радует.
Я медленно поднял лафитник и сделал глоток. В зале было людно, за соседними столиками негромко переговаривались офицеры и чиновники,
