противобольшевицком восстании нейтралитет. Сотня партизан назначается для наказания аула. Повстанческий карательный отряд порет хазартуковцев нагайками, выбивая из них «нейтралитет», затем подводы берутся насильно, насильно же угоняется и скот для продовольствия фостиковцев.
Подобные карательные действия быстро облетали Фостиковскую Кубань, производя всюду должный эффект. Красные тоже пользуются этим эффектом, и их агитаторы не без успеха вселяют ненависть к «генералу-нагаечнику», как писалось в одной большевицкой летучке… На фостиковцев начинали смотреть уже исподлобья. Число врагов увеличивалось с каждым днем, чему особенно способствовала комендатура тыла повстанческой армии, всеми мерами старавшаяся «вырвать с корнем» большевизм в станицах, то есть изъять из обращения наиболее влиятельных врагов повстанчества, агитирующих против армии генерала Фостикова. Казаки станицы Сторожевой – Руденко и Белоусов (к слову сказать, не большевики, а первопоходники-корниловцы) были арестованы за такую агитацию и расстреляны.
Приказ, предписание, порка, расстрел… На этих «китах» зеленое дело, конечно, не могло покоиться. Не спасли авторитет фостиковской армии и те несколько членов Кубанской законодательной рады, которые окружали «зеленого атамана Кубанского казачьего войска», играя при нем роль повстанческого «особого совещания». Ибо если около генерала собралась маленькая кучка кубанских выборных людей, то немало оставалось в станицах таких же выборных, не пошедших к Фостикову.
Оппозиция не пошедших к Фостикову выборных кубанских людей, впрочем, кроме подрыва и без того подорванного авторитета самого Фостикова и его армии и срыва вообще повстанческого дела, ничего не давала. Критикуя диктатуру Фостикова, ополчаясь против его административного аппарата, оппозиционеры ничего взамен этого не выдвигали. Станицы были зажаты в тиски, где с одной стороны была диктатура красная, с другой – зеленая; оппозиция, отвергая диктатуру с той и с другой стороны, не противопоставляла им ничего своего, третьего. Агитация против Фостикова и его дела была, таким образом, на руку только большевикам, и хотя оппозиция Белоусова и других кубанцев в критике своей и исходила не из большевицких соображений, однако воды этой критики сильным рукавом лились на колеса именно советской мельницы. Для Фостикова эта оппозиция была более опасной, чем сами большевики.
Вслед за белоусовской кампанией открылась против Фостикова и его армии еще более внушительная кампания члена кубанского правительства полковника Налетова, прибывшего на Кубань уже из Грузии. Разыскав кое-кого из членов Рады (Попова, Силивру и др.), Налетов вместе с ними составил обращение к станицам, в котором говорилось, что Кубанское краевое правительство, волей событий покинувшее пределы родной земли, находится в Грузии, продолжает считать себя единственной правомочной кубанской властью и продолжает борьбу с большевиками всеми имеющимися в распоряжении правительства способами. От имени кубанского правительства полковник Налетов уполномочен заявить, что правительство Кубани не поручало генералу Фостикову организовывать восстания и действия генерала Фостикова считает несвоевременными, вредными и незаконными.
Никакие большевицкие агитаторы не могли бы так подрубить и без того некрепкие ноги, на которых стояло восстание казаков, как это сделал полковник Налетов.
Эффект от приезда Налетова не замедлил сказаться. Прежде на станицу могла подействовать фраза старика казака из повстанческого отряда:
– Станичники, казачье ль это дело сидеть с бабой, когда враг гуляет по Кубани… Так ли было в старину, сынки…
Теперь такому хранителю дедовских заветов отвечают:
– Ты чего нас спрашиваешь да коришь… Пойди, спроси, что говорит правительство… Вон он, Налетовто, тут ведь…
«Налет» от налетовских речей образовался не только на станичных настроениях, но и в фостиковских частях. И здесь началась реакция. Одиночки и целые группы стали откалываться от «неодобренного», «несвоевременного», «незаконного» генерала, в поисках – кто настоящего зеленого стана, а кто путей возвращения под родную крышу. Фостиковский стан дал трещину.
Плохую славу делали Фостикову не только противники его – Белоусов и Налетов, но в значительной степени и его ближайшие сотрудники. Достаточно сказать, что штаб-офицером для поручений при штабе армии был есаул Поперека, тот Поперека, который никогда не бывал трезвым и у которого понятия о законном и незаконном были не яснее, чем представление о том, где правая и где левая сторона улицы во время пьяной прогулки по «завоеванным» им станицам…
Генерал Фостиков, несмотря на тыловые неудачи, оппозицию и ворчание станиц, продолжал собирать разрозненные повстанческие силы, все время тревожа красных и появляясь неожиданно в различных районах. Красные в своих разведывательных сводках не могли поэтому точно учесть его силы. Маневр, неугомонность, быстрота, лихость, дерзость, удары одновременно мелкими частями в разных направлениях, умение распустить о себе ложные слухи, заметание следов – делали то, что «фостиковскую банду» красные стали определять в 12 000–15 000 бойцов, в то время как фактически у него было не более 3000–3500 повстанцев.
IV
Крыжановский и Фостиков… Вокруг этих двух имен сконцентрировались две значительные повстанческие группы, работавшие в параллельных направлениях, каждая на свой страх и риск.
Это не враждебные друг другу группы, но и не дружественные.
Два зеленых центра…
Лихой генерал и «полосатая рубаха»…
Полковник Крыжановский, полагаю, был далек от игры в кубанского Наполеона. Он подчинил бы, несомненно, свой корпус генералу Фостикову, если бы не было некоторых принципиальных «но».
Главное «но» состояло в том, что Фостиков вел себя как диктатор. Создав вокруг себя правительство, составленное из случайных людей, Фостиков стал на него опираться, как на «кубанскую власть». Он объявил мобилизацию, за уклонение от которой грозил всяческими карами; он учредил зеленый военно-полевой суд. К местным казакам, так или иначе причастным к советской администрации (а таких было, разумеется, немало), применялись кары. Террор получил права гражданства на территории Фостиковской Кубани.
Фостиков не только очищал станицы от красных, но и брал на себя устройство их внутренней жизни: он восстанавливал «старую власть» своей властью, а не волей населения.
С фронтом Врангеля он не искал смычки. Поскольку Врангель был «продолжением» Деникина, Фостиков относился к нему недружелюбно, памятуя игнорирование Добрармией кубанской автономии.
Фостиков в своей борьбе с большевиками ориентировался на самого себя.
Не то было в корпусе Крыжановского.
Крыжановский освобождал станицы от большевиков, но не насаждал там никакой власти. Он предоставлял станицам свободу самоустроения.
Фостиков армию свою строил на «старый образец»: офицеры и казаки были в погонах. Офицерам дана у него дисциплинарная власть.
Крыжановский сам не носил погон и удерживал от этого своих офицеров. Не запрещал, но отговаривал, замечая, что «это» еще успеется, а пока не всем повстанцам это импонирует. Дисциплинарной власти офицеры Крыжановского не имели. Он был сторонник добровольного подчинения. Кто не хотел подчиняться, мог уходить из корпуса, но наказаний за неподчинение Крыжановский не признавал.
Корпус тяготел к России, которую армия Врангеля представляла сейчас. К Врангелю через Кавказские перевалы Крыжановский послал гонцов и ждал
