заражались. Было несколько случаев гангрены, и врачи должны были отрезать руки и ноги своим пациентам перочинными ножами, без всякой анестезии, обрекая оперируемого на нечеловеческие страдания, а чаще просто на смерть, так как такие операции за редким исключением имели иной исход. Вонь от гниющих ран была столь несносная, что тошнило в соседних с лазаретным табором дворах.
Грузины соглашались помочь раненым и приносили им в обмен на бурку или кинжал кусок хлеба, сыр, вино, папиросы. Они буквально обирали раненых, но делали это с таким видом, будто и это следует расценивать как знак особого «амханакства» (дружбы) к казакам…
VII
Вот уже несколько дней, как повстанцы находятся на территории, которую следует назвать колыбелью зеленого движения. Здесь зеленые отряды появились в 1918 году, и зеленое движение не прекращалось среди крестьян в течение трех последних лет. Но когда на родину зеленоволия пришла многотысячная зеленая армия Фостикова, ее не только никто из местных зеленых не встретил «словом участия» и поддержки, но, наоборот, против нее открыто выступили местные зеленые, постановив «ни в какие сношения с генералом Фостиковым не вступать…»[34]. Зеленые крестьяне Черноморской губернии и зеленые казаки Кубани оказались не только чужими друг другу, но даже враждебными.
Все должно иметь свои объяснения. Имеет свое объяснение и этот факт. Черноморские крестьяне еще с 1918 года лелеяли мечту пережить гражданскую войну без опеки с чьей бы то ни было стороны. Они не хотели признать над собою власть Деникина, не хотели быть и подданными Ленина. Руководимые энергичной группой эсеров, свивших себе прочное гнездо на «Русской Ривьере», черноморские крестьяне стали подумывать о самостоятельном государственном существовании. Но существовать эта «республика» могла бы только в том случае, если бы ее кто-нибудь кормил. Своего хлеба здесь никогда не было. Ели черноморские крестьяне всегда кубанский хлеб. И вот, восставая не без успеха против Добровольческой армии, Черноморье в то же время стало вести переговоры с Кубанью о Кубанско-Черноморском союзе, настаивая на разрыве Кубани с Добровольческой армией. Переговоры затянулись до весны 1920 года.
Когда в 1920 году казачья армия под командованием генерала Шкуро докатилась до Черноморской губернии, и казаки, как саранча, уничтожили все, что было съедобного на берегу. Черноморье обрекалось на голод, ибо подвоза неоткуда было ждать. Мало этого. Комитет освобождения Черноморья, игравший здесь роль зеленого черноморского правительства, хранил большой запас табаку, как валютную ценность при возможной торговле с Европой. Табак этот – последний финансовый ресурс Черноморья – был реквизирован Комиссией по снабжению Кубанской армии продовольствием и вывезен в Крым. На казаков черноморское население стало смотреть как на бич Божий, как на чудовищный ураган, чуму. После Шкуро пришли на побережье большевики. И даже при этих ужасных дел мастерах крестьяне с проклятием вспоминали весеннее нашествие Шкуро.
И вот теперь, по прошествии шести месяцев, вновь спустились с гор казачьи орды… И опять голодные… Наше появление здесь считалось горше советской власти. У комиссаров были как-никак свои интендантские базы; для казаков же, не евших уже много-много дней, интендантская база – ближайший двор…
Все русское крестьянство было против пришлых повстанцев. В их глазах мы были «генеральской бандой», несшей на концах своих шашек неволю «трудовому народу»… И получалось как-то так, что мы своим поведением в Черноморье не только не рассеивали сравнения и сопоставления с «весной», но фатально эти сравнения и сопоставления иллюстрировали. Еще бы, тридцать тысяч здоровых людей хотели есть… Казаки не находили сил удержаться от соблазна утолить мучительный голод. Жертвой становились главным образом сады и виноградники, но это как раз и был источник существования края. Даже лучшие казаки, наиболее крепкие, наиболее дисциплинированные, будучи изнурены голодом и боями, причастились к грабежу. Голод управлял в это время людьми гораздо властнее рассудка и воли…
Я уверен, что грабежей не было бы совсем или было бы их очень немного, если бы крестьяне встретили нас на берегу не так убийственно враждебно. Когда голодному вооруженному человеку в знойный день отказывают в глотке воды (а это было), многое после этого в действиях голодного можно объяснить. А ведь голодной повстанческой армии никто не хотел дать хлеба…
Я понимаю также враждебность Черноморья к тридцати тысячам голодных казаков. В борьбе за свое существование крестьянам, быть может, ничего больше не оставалось, как быть враждебными ко всякого рода пришельцам. Крестьянами Черноморья также руководил голод…
Две «голодных психологии»…
Но если мы оказывались враждебно чужими для русских крестьян Черноморья, то как на желанных друзей смотрели на нас армяне-крестьяне. У армян здесь вообще была своя линия поведения, линия, во всем диаметрально расходившаяся с линией русских крестьян.
Русские крестьяне подняли восстание против Добровольческой армии.
Армяне стали на сторону Добровольческой армии.
Русские хотели оторвать Черноморье от «Добровольческой России» в пользу Грузии (Грузия обещала автономное устройство Черноморья).
Армяне всячески противились этому антирусскому делу.
Русские и армяне были здесь на ножах. Русские делались здесь зелеными в период господства белых, армяне, наоборот, при белых были лояльны, а при большевиках уходили в лес.
В армянских хуторах мы были дорогими гостями, здесь делились с повстанцами последним куском хлеба. Ни один разъезд не пройдет мимо армянского хутора, чтобы армяне не пригласили его выпить молока, съесть винограду, выпить по стакану вина.
Узнав, что наши раненые голодают, армяне целыми хуторами делали сбор продуктов и относили их в лазаретный табор.
– Поправляйся, казак, – помню старика армянина, передававшего раненым кувшин молока и хлеб, – помогай потом России поправляться… Она тоже больной…
У армян тоже были сады и виноградники. Но ни один казак не тронул их.
Часто армяне приходили в штаб и заявляли:
– Казакам патроны нужны… Пойдем, мы покажем, где спрятан патрон…
Армяне доставляли нам патроны, оружие и даже соглашались продавать нам за добровольческие деньги масло, сыр, хлеб, фрукты, хотя добровольческие бумажки здесь цены никакой не имели.
Голод и вытекающие из него последствия сами по себе были достаточно значительным препятствием к созданию мало-мальски «добрососедских» отношений между местным населением, именно русской его частью, и пришлыми повстанцами. Но и кроме «голодных причин» наблюдались явления, которые не могли способствовать сближению казаков и местных крестьян. Я говорю о повстанческой «комендатуре». Еще «у себя» на Кубани фостиковская комендатура занималась так называемым искоренением большевизма, то есть арестами лиц, враждебно относившихся к восстанию. Но то было как-никак у себя. Здесь повстанцы были «в гостях», и мало того – «в непрошенных гостях», а о них и пословица говорит, что такие гости хуже татарина. Не считаясь с атмосферой недружелюбия, а правильнее сказать, именно
