— Аминь, — изрекла я, пока не понимая к чему она клонит.
Настоятельница остановилась прямо передо мной. Ее черное строгое одеяние оживлялось только белым апостольником. И я невольно заметила, как дрожат, чуть поблескивая, золоченые четки в ее сухонькой руке.
— Известно ли тебе, Отилия, что такое датская жена?
— Да. Это старый, еще языческий обычай. Мужчина берег в дом женщину, но живет с ней не венчанным. По сути это грех, но старые обычаи всегда отмирают с трудом. Зачастую мужчины венчаются с одной женщиной ради законного продолжения рода и приумножения богатств, но в его доме может появиться и другая жена, которую он берет из любви.
— Из похоти, ты хочешь сказать?
— Да, конечно.
— И ты понимаешь, что у такой датской жены из похоти, нет ни престижа, ни положения законной супруги. Что, по сути, она является наложницей, о которой злословят за спиной, которую не пускают в приличный дом, а чернь даже плюет ей в след.
Я пожала плечами.
— Но ведь датской женой обычно становятся женщины низкого происхождения, для которых это лишь повод возвыситься и жить в более лучших условиях. Обычно их не осуждают столь строго. Особенно, если их господин обеспечивает их надежной защитой и…
— А если датской женой стала девица благородных кровей?
Я стала догадываться и в душе моей разлился холод.
— Sanctissima![46] — только и выдохнула я, перекрестившись.
Мать Бриджит кивнула.
— Вижу ты все поняла. Увы, наша Гита пала. Стала обычной шлюхой. И ее растлитель и погубитель тот Эдгар Армстронг, о коем мы столь долго были незаслуженно высокого мнения.
Почему-то я вспомнила, как ранее настоятельница заискивала перед шерифом. А еще, как Гита бывала необычно возбуждена всякий раз, когда он наезжал в Святую Хильду. Мое бедное Лунное Серебро… Погублена, обесчещена, унижена. Внучка великого Хэрварда, само пребывание которой в нашей обители приносило нам столько гордости. И вот теперь… Я поняла отчего волнуется о ее судьбе Ансельм.
— Что же делать, матушка? — только сказала я, ломая руки. — А может эрл Эдгар освятит их союз в церкви? Обвенчается с ней. Гита… Она ведь такая красавица. И так богата. Отчего бы ему не узаконить их связь? Не порочить ее… и себя.
— Ну, ты еще слишком наивна, Отилия. Мужчину не опозорит, если он спит с женщиной знатного рода. Среди мирян это даже поощряется. Но женщина… Увы, мы живем в мужском мире, дитя мое, созданном мужчинами и для мужчин. А Эдгар Армстронг, к тому же, в почете у короля, неслыханно возвышен и даже более того.
Она подсела ко мне.
— Преподобный настоятель Ансельм поведал мне, что Эдгар Армстронг обручен. И обручен, ни много ни мало, с дочерью короля, принцессой Бэртрадой Нормандской. Правда с побочной принцессой, что, однако, не умаляет ее достоинства и положения. Эта помолвка уже дело решенное и нынешним летом леди Бэртрада приедет в Дэнло, дабы обвенчаться с Эдгаром. В Норфолке уже все говорят об этом и никто не сомневается, что родство с королем Генрихом возвеличит Эдгара, даже принесет ему графский титул. Но что же тогда ждет нашу Гиту?
Я слабо попыталась заметить, что, возможно, шериф сможет защитить Гиту от супруги. Аббатиса лишь махнула рукой.
— Аббат Ансельм поведал мне, что представляет собой леди Бэртрада. Это гордая и весьма своенравная особа. Она даже примаса Англии, архиепископа Кентерберийского, смогла так опорочить перед отцом, что того едва не подвергли опале. Так неужели же Бэртрада станет проявлять щепетильность там, где это касается ее личных отношений с супругом?
И опять я повторяла:
— Что же тогда делать? Что делать?
— В лучшем случае шериф будет вынужден выдать Гиту замуж за кого-нибудь из мелких танов. Так он хоть частично сможет вернуть ей доброе имя. Частично, сказала я, ибо разве забудется, кем была Гита для шерифа? Отныне ее имя будет навеки опозорено, проклято. И найдется немало таких, кто скажет — Гита Вейк, потомок Хэрварда, запятнала его род, раздвигая ноги перед первым же, кто пожелал ее взять!
Я вздрогнула от неожиданной грубости этих слов. Но матушка Бриджит, как я знала, сама была саксонской крови, и ей нестерпимо было знать, как пятнается имя высоко почитаемого в Денло мятежника.
Наконец настоятельница справилась с волнением.
— Вот отчего Ансельм приезжал в нашу обитель и беседовал со мной о Гите. Он святой человек, я даже была тронута его заботой о сей несчастной. Нужно ненавидеть грех, но возлюбить грешника — говорил он. И мы должны сделать все возможное, чтобы помочь Гите, спасти ее от похотливого шерифа, который прикрываясь своим опекунством, обесчестил саксонскую леди. Вот для этого и понадобилась мне ты. Я говорила о тебе отцу Ансельму и он счел, что ты подходишь нам.
Я слушала. Она же заговорила о том, какая я богобоязненная и рассудительная девушка, о том, что я была подругой Гите и та прислушивалась ко мне. И мой долг поехать повидаться с ней и постараться уговорить оставить Эдгара, уехать от него до того, как прибудет его невеста и разразится скандал. Я должна буду предложить Гите вернуться в обитель, где ее по-прежнему ждут и где она сможет укрыться от злых пересудов. Тогда аббат Ансельм вновь выхлопочет, чтобы ему вернули опекунство над ней.
Я тоже считала это наилучшим выходом для Гиты. Конечно Ансельм не совсем беспристрастен в этом вопросе, однако что значили его корыстные планы по сравнению с тем, что Гита будет спасена от хулы, укроется за стенами монастыря, вернется к нам… ко мне… Мне ведь так порой ее не хватало.
— Конечно я сделаю все, что в моих силах. Когда мне ехать?
Настоятельница улыбнулась.
— Я знала, что смогу положиться на тебя, Отилия. Вы ведь всегда были подругами с Гитой Вейк. не так ли?
Да, так. Мы сдружились с тех пор, как только я стала оттаивать в монастыре от своих бед. Конечно Гита знала, через что мне пришлось пройти, но никогда не единым словом не заикнулась об этом. А мне было лестно, что меня выделила вниманием внучка легендарного Хэрварда. Даже не знаю отчего Гита питала ко мне расположение. Она — любимица в Святой Хильде… и такая красавица. Она и ребенком была прелестна, а когда выросла, стала просто, как ангел. Однако всегда в ней словно горело некое потаенное пламя, некая страстность, и порой мне казалось, что жизнь в монастырском затворе ее гнетет. Но я гнала от себя эти мысли. Гита любила книги, любила учиться, А где, как не в монастыре, она могла развить свои способности к наукам? И я сделаю все, дабы она вновь вернулась сюда. Так я заглажу свою вину перед Гитой, перед сестрами, перед самой собой, наконец.
Выехала я сразу после трапезы. В обители все по-прежнему считали, что я еду в Хантлей. Чем менее в монастыре будут знать о моем визите к датской жене шерифа, чем вообще меньше узнают о ее позоре, тем легче ей будет вновь обрести покой среди сестер.
