— Думаю она скоро она скоро вернется, — кивнул Эдгар. — А пока, Труда, прими как следует нашу гостью. Миледи наверняка обрадуется встрече с ней.
Увидев мою мокрую, испачканную тиной одежду, пожилая женщина сокрушенно зацокала языком.
— Святые угодники! Что же это с вами приключилось, милочка?
Не дожидаясь ответа, она повлекла меня за собой, но наверху я на мгновение остановилась.
— Милорд Эдгар, я так еще и не поблагодарила вас за свое спасение. Храни вас Бог. Отныне я всегда буду поминать вас в своих молитвах.
Он слегка поклонился. Скорее игриво, чем почтительно. Но я не обиделась. Как и ранее меня обезоружила улыбка шерифа. В ней была почти женская мягкость, еслибы мужественность Эдгара не проступала в решительном подбородке, быстром твердом взгляде.
Я последовала за Трудой под округлую высокую арку, всю в резных архивольтах, как в храме. Право я оробела, вступая под нее. А зал, какой я увидела за дверью… Здесь еще велись отделочные работы, пахло краской, штукатуры трудились выравнивая стены, разнорабочие выносили мусор, прибиралась прислуга. И все же зал был уже великолепен. Я заметила, что в отличие от шестигранной постройки самого донжона, зал имел прямоугольную форму благодаря обрамлявшим его параллельным стенам. В каждой из них друг против друга были установлены камины, красиво украшенные колонами и с выступавшими навесами вытяжек. Над головой расходились выгнутые своды с резьбой, но главным украшением зала было, конечно же, огромное окно, располагавшееся как раз напротив входа. Оно было разделено на три части колонами, и застеклено цветными стеклами, как в соборе. И это было так великолепно, особенно сейчас, когда в лучах заходящего солнца, его синие, золотистые и пурпурные ромбы и круги стекол, схваченные узорчатым переплетом, горели и сверкали, как драгоценности, бросая вокруг пестрые разноцветные блики.
Так вот где обитала моя подруга! Здесь роскошно и весело, и почему я должна думать, что Гита тут несчастна? Но разве дьявол не соблазняет нас мирскими благами, чтобы мы забыли о высшей ценности — о чистоте души?
Труда пригласила меня пройти в небольшую дверь, обнаружившуюся за выступом одного из каминов. И мы оказались в треугольном помещении, образованном выступом башни и отделявшей его от зала стеной. Здесь, видимо, была девичья, кругом прялки, станки для тканья. Несколько женщин трудились за ними, но по приказу Труды оставили работу, принесли теплой воды, которую налили в большую бадью, а так же сухую одежду. От стены, за которой был камин, исходило тепло, но раздеваться при посторонних мне было неловко, и я решилась на это, только когда мне принесли деревянную ширму, за которой я смогла укрыться.
Женщины вновь принялись за работу, постукивали их станки, слышалось перешептывание. Я с наслаждением обмылась и переоделась в незнакомую, но чистую одежду — тунику некрашеного светлого холста с узкими рукавами, накинула на плечи и голову шерстяную шаль. Я давно уже не носила мирских одеяний, меня смущало, что подол туники короче, чем у моего одеяния послушницы, и доходил лишь до щиколоток, не скрывая ступней. Я села за своей ширмой на скамью, поджав под нее ноги.
Вскоре вернулась Труда, принесла мне перекусить — еще горячие с пылу жару лепешки, тушеную капусту, салат из редиски с зеленым луком, сдобренный сметаной, и кусок баранины, от которого шел изумительный аромат. Я и не заметила, как проголодалась, но все же прежде чем приступить к еде, я прочла полагающуюся молитву.
Труда все время стояла рядом, держа в руках кувшинчик с элем.
— Ишь, какая вы богобоязненная девушка, ну точь-в-точь наша госпожа. Сэр Эдгар сказал, что вы ее подружка?
Норфолкские крестьяне и челядь всегда запросто держатся с окружающими. Вот и Труда, подсела ко мне, расспрашивала, что же со мной приключилось, нетерпеливо ерзая, ожидая пока я прожую, чтобы ответить. Обычная саксонская простолюдинка, но одета в добротное сукно, а головная повязка, обрамляющая ее пухлые щеки, даже накрахмалена. Наши прихожанки в Святой Хильде выглядели куда проще.
Я заметила, что и перешептывание работниц прекратилось, тоже слушали, даже замедлили работу. Труда, устав добиваться моих сдержанных пояснений, заговорила о своем. Рассказала, что еще недавно жила в фэнленде, а когда госпожа переселилась в Гронвуд, то с охотой пошла к ней в услужение. Здесь всегда оживленно, всегда есть с кем посудачить. Да и положение ее устраивает — состоять при датской жене лорда шерифа и почетно и выгодно. И она опять властно прикрикнула пряхам, чтоб не прекращали работы.
— А моя госпожа, дай ей Бог здоровья, расположилась тут, как истинная леди. Замок хоть и не достроен, но над залом уже есть несколько прекрасно отделанных покоев, а так же уютная спаленка, где Гита милуется с шерифом.
Как спокойно она об этом говорила! И словно бы с одобрением. Хвалила Эдгара. Вон как де хорошо он относится к ее госпоже, как нежен с ней, богато одаривает. Специально для нее накупил дорогих тканей, красивых перчаток, мягкой обуви, мехов. А еще и Снежинку ей подарил, самую лучшую кобылу из своего табуна, и лично обучал Гиту ездить верхом. И теперь, когда он устраивает охоты или они ездят в гости к кому из соседей, леди Гита всегда ездит на белой арабке, какой нет и у этих надменных нормандских дворянок.
Этой темной женщине и в голову не приходило, что все подобные милости — не более чем плата богатого вельможи ублажающей его наложнице.
Наконец я не выдержала и попросила проводить меня в часовню. Труда, похоже, заметила некое раздражение в моем голосе, поглядела пытливо, но не перечила.
Часовня в Гронвуде была уже отстроена, она была деревянная, довольно обширная и, как по пути сообщила мне Труда, каждое воскресенье вся челядь шерифа и строители отстаивают там мессу. Мы уже достигли крыльца часовни, когда Труда тронула меня за локоть, указав в сторону.
— Вон, полюбуйтесь-ка.
Я оглянулась и замерла на месте. Во двор въезжала Гита в сопровождении пары грумов и смуглого низкорослого пажа. Она восседала на великолепной белой, как снег, лошади, закутанная в лиловый бархатный плащ до кончиков башмаков, а на ее волосах. Заплетенных в косы, сверкал чеканный золотой обруч.
Моя подруга была разом похожа и на величественную королеву, и на легкомысленную красотку. На ее лице играл румянец, волосы на висках растрепались, зубы сверкали в улыбке.
Я видела, как к Гите подошел шериф, что-то сказал и она засмеялась. Я заметила, как нежно и почтительно поцеловал ей руку Эдгар, не отпустил, прижал к щеке. Гита улыбалась, пыталась высвободить ее, но он вновь ловил ее запястье, целовал. На них многие глядели, но эти двое словно и не замечали общего внимания, увлеченные друг другом. Постыдно было так придаваться чувству на глазах толпы, но одновременно и прекрасно. И почему-то мне пришла мысль, что Эдгар действительно любит и ценит Гиту. А она… Я на себе убедилась, какой притягательной силой обладает шериф. Наверное приятно, когда тебя любит такой мужчина. Но разве его чувство может быть истинным, когда все знают, что он скоро ждет другую, а Гита для него просто доступная женщина? И все же… все же… Его внимание к Гите, его мягкая нежность, то что он окружил ее такой роскошью и почтением… Как бы я себя повела на месте Гиты? Я?!. О, Святая Хильда! Как я могла даже подумать о подобном!
