Выехала я сразу после трапезы. В обители все по-прежнему считали, что я еду в Хантлей. Чем менее в монастыре будут знать о моем визите к датской жене шерифа, чем вообще меньше узнают о ее позоре, тем легче ей будет вновь обрести покой среди сестер.
Я несколько робела, отправляясь в одиночестве в суетный мир. Мать настоятельница дала мне в дорогу свою пегую низкорослую лошадку, а один из наших арендаторов проводил меня через лес. Лишь когда мы вышли из-под деревьев и под ногами зачавкала влажная земля, мой проводник остановился, указывая на тропу, окаймленную старыми ветлами.
— Двигайтесь все время по этой дороге и никуда не сворачивайте. К вечеру будете в Гронвуде. Его ни с чем не спутаешь, так, что не ошибетесь. А там кто-либо из людей шерифа отведет вас в Хантлей.
Но в Хантлей я не поеду. Я ехала в Гронвуд, к Гите.
Я тронула повод лошади и причмокнула губами. В пути я размышляла о том, что скажу подруге. В глубине души я опасалась, не добровольно ли Гита пошла на союз с шерифом? Он всегда производил на нее впечатление. На всех нас. Однако, чтобы позволить опорочить себя…
Я вновь и вновь продумывала наш разговор с Гитой, но в какой-то момент мои глаза словно открылись, и я увидела, как хорошо вокруг. Я ехала по тропе через заливные луга фэнов, смотрела по сторонам и сердце мое исполнилось благодатью. Была весна, май месяц. Впереди блестели под солнцем земли фэнленда, ярко зеленела осока, качались камыши да темнели среди тростников кровли хижин, под которыми ютились болотные жители. Искрящиеся заводи, сверкая среди зелени, уходили вдаль до самого горизонта. А островки между ними были покрыты цветущими яблоневыми садами, словно розоватым облаком одевая берега вод.
Я ни когда еще не заезжала так далеко в фэны, однако страха не испытывала. В округе уже давно не было слышно о разбоях, к тому же на мне была одежда послушницы. Уже одно это должно было охранить меня, ведь поднять руку на посвятившего себя Богу — великий грех. Единственное, что меня тревожило — это лошадь подо мной. Мать Бриджит сказала, что это послушное, хорошо выезженное животное. Но настоятельница была прекрасной наездницей, я же уже много лет не ездила верхом. Пегая, чуя мою нетвердую посадку, порой начинала упрямиться, даже останавливалась, тянулась к придорожным зарослям. И лишь сердито фыркала и мотала головой, когда я понукала ее. А один раз сделала такой скачек, что я едва не вылетела из седла.
Так мы и продвигались. Изредка попадались редкие путники — то старуха, собиравшая хворост, то крестьянин с вязанкой тростника для плетения корзин. По заводи проплыла лодка и мальчик-подросток правил ею, отталкиваясь шестом. А один раз мимо проехал целый отряд вооруженных всадников и я смутилась под взглядами откровенно разглядывавших меня мужчин. Однако чем дальше я углублялась в фэны, тем местность становилась пустыннее, оставаясь такой же прекрасной. Воистину, велик Творец, создавший такую красоту.
В эту пору над фэнами воздух чист и прозрачен, солнце ласково пригревает и вскоре мне стало даже жарко. По обе стороны тропы блестели окна заводей, морщась под кошачьими шажками легкого ветерка. Стройные тополя вскидывали к верху серебристой изнанкой свежую листву. Золотистые ветви ив плавно стекали в воды и под ними мелькали силуэты лебедей. Кричали чибисы, рядом находился их молодняк. Мимо синей молнией промелькнул зимородок. Грациозные стрекозы бороздили воды, выбирая для посадки цветы мяты. Цветов было множество — белые, ярко желтые, нежно лиловые. От них в воздухе разливалось дивное благоухание. Я замечала и множество лекарственных соцветий, каких мы собирали и сушили у нас в обители — дудник, кровохлебку, белокрыльник.
Изредка на тропе возвышались большие деревянные кресты. Я не знала что и зачем их воздвигли в столь пустынном месте — то ли чтобы определять тропу, то ли их установили тут некие поборники христианства из рвения к вере. Кресты стояли позеленевшие от мхов и влаги, но все равно величавые, вызывавшие трепет. Возле одного из них я решила даже сделать небольшую остановку, опустилась на колени и вслух прочитала «Аve» и «Раter noster». Когда встала с колен меня просто ослепил блеск солнца на заводях. Уже было далеко за полдень, все сияло. Я видела ярко изумрудные поляны, а совсем рядом, где заводь подходила к самому откосу тропы, светлели белоснежные лепестки кувшинок с ярко золотистой завязью в глубине цветка. Диво, как они были прекрасны. Но я знала и как они полезны. В этих цветах содержатся средства болеутоляющие и успокоительные, а корневища их обладают свойством лечащим желудочные колики, помогающие при боли в глазах и голове. Из кувшинок еще изготовляют отвар на эле, которым моют голову при выпадении волос, а их сок используется при выведении веснушек и для отбеливания кожи.
Уж не знаю, может я вспомнила, что в нашем лазарете на исходе их запас, а может мне в голову ударила весна и неожиданная свобода, но я решила нарвать их. Заметив неподалеку нависающий над водой ствол ивы, я оставила свою лошадку на тропе, а сама, пройдя по склоненному дереву, стала срывать плавающие среди крупных листьев молочно-белые цветы. Нарвала их уже достаточно, когда вдруг совсем рядом в камышах пронзительно закричала выпь. И тут моя лошадь испуганно заржала и, круша тростник, кинулась прочь.
Этого только не хватало! Хвала Святой Хильде, что лошадь отбежала недалеко. Я видела ее черно-белую, как у коровы, спину в зарослях. Подзывая и стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, стала пробираться к ней. Но нервное, напуганное животное, едва я приблизилась, вновь кинулось прочь.
А мать Бриджит говорила, какая ее лошадь спокойная. И, конечно же, она не поблагодарит меня, если я потеряю ее любимицу среди фэнов. Поэтому я вновь и вновь ходила за пегой, звала, едва не расплакалась с досады. Ноги промочила, где-то потеряла собранные кувшинки, вся измазалась в тине, даже порезала осокой руку. Господи, ну что за наказание?
Неожиданно при очередном моем приближении к лошади, я обнаружила, что она зацепилась поводьями за корягу, рвется, но не может освободиться. Я подошла и… Прости мне, Господи, но я хотела ее даже ударить. Но вместо этого обняла за шею и расплакалась. Потом отцепила повод и, таща вмиг ставшую спокойной животину, пошла назад на тропу.
Идти было трудно. Под ногами хлюпала жижа, упруго поддавались пласты мха. Крест на тропе виднелся довольно далеко, но передо мной лежало открытое, зеленое от бархатистых мхов пространство. Чтобы сократить путь, я свернула на него.
Я все еще всхлипывала, слезы застилали глаза, когда вдруг неожиданно почувствовала, как почва заколебалась у меня под ногами, и я увязла одной ногой в тине почти до колена. Я перенесла всю тяжесть на другую ногу, но вместо того, чтобы выбраться, увязла и второй.
