На второй вечер нашего пребывания в Испании у меня зазвонил телефон. Это был Хамза. Он был в истерике и чуть не плакал.
— Мсье Тахир! Мсье Тахир!
— Хамза, что случилось?
— Мсье Тахир, мы — хорошие люди. Мы честные, — заявил он, тяжело дыша.
— Что случилось, Хамза? Почему ты звонишь? Что, в доме пожар?
— Нет, нет. Дом здесь ни при чем.
— Тогда в чем же дело?
Голос сторожа дрожал.
— В Камале. Он плохой, очень плохой человек.
— А что Камаль натворил?
— Он… он…
— Да что случилось?
— Он привел в дом множество femmes de la route, уличных женщин.
Выяснилось, что, подобно подростку, у которого уехали родители, Камаль пустился в круглосуточный загул с вином, женщинами и дешевым гашишем. Он выгнал Хамзу и работников через черный ход. А главные ворота в Дар Калифа стояли нараспашку. Не было шлюхи в городе, которую не пригласили бы на эту вечеринку столетия.
— Они занимаются плохими, очень плохими вещами во всех комнатах, — жаловался Хамза. — Аллах свидетель. Я видел это собственными глазами!
Глава 15
Обещание — подобно облаку, а его исполнение — дождю.
Камаль любил рассказывать, как он мстил тем, кто был настолько глуп, что осмеливался перечить ему. Он с гордостью повествовал о том, как лишал целых состояний тех, кто переступал ему дорогу. За те месяцы, что он у меня служил, мой помощник не раз упоминал о людях, которые с его помощью попали в тюрьму по всему Марокко. В том числе и пара его двоюродных братьев томилась в застенках одной из самых мрачных тюрем Касабланки. Их ошибка заключалась в том, что они хотели обхитрить самого Камаля Бенабдуллу. Другие были наказаны более оригинальными способами. Камаль рассказал мне об одном своем неприятеле, который не мог терпеть жару. Его заманили в пустыню и закопали по горло в песок. Другого сняли на видеокамеру, когда он развлекался со своей любовницей, и отправили пленку жене.
Однажды я спросил Камаля, как он выбирает форму мести.
— Это нелегко, здесь нужно подумать. Нельзя спешить. Если поспешить, то можно испортить хорошую возможность. Что толку в тюрьме, если она не способна причинить кому-либо страдания?
— Тюрьма заставляет страдать всех.
— Ничего подобного. Она не причиняет вреда богатым.
— Тогда что же заставляет их страдать?
— Ощущение нищеты.
Меня пугала мысль о том, что может натворить Камаль, если я обижу его, выгнав из Дома Калифа. Но нельзя же позволить ему продолжать бесконтрольно дебоширить. С другой стороны, если я сделаю помощнику выговор, но не выгоню его, то снова буду выглядеть слабаком, каким, собственно, и являюсь. Я призадумался, а стоит ли спешно оставлять Гранаду, чтобы уладить ситуацию в Касабланке. Я сидел перед гостиничным камином и размышлял о ситуации, глядя на пламя. Проблема заключалась в том, что Камаль понимал, насколько я ценю его умение.
Наконец я нашел решение. Я позвонил помощнику и сказал, что в Дом Калифа приезжает мой близкий друг из Англии. Я объяснил, что этот человек путешествует по Марокко и остановится в доме, пока мы отсутствуем. И под конец добавил, что мой друг может приехать в любую минуту. Камаль внимательно выслушал меня и пообещал сразу же все подготовить.
Через пять дней мы вернулись домой. Сторожа выстроились в шеренгу у ворот: они поприветствовали нас и стали наперебой торопливо докладывать.
— Камаль всех нас опозорил, — сказал один.
— Он опозорил наши семьи, — добавил другой.
— И опозорил наших предков, — промямлил третий.
Мы зашли в дом. Я ожидал, что там все будет вверх дном, но ничего подобного. В спальне была проведена генеральная уборка. Кухня блестела так, словно армия уборщиц чистила ее сверху донизу. Остальная часть дома, несмотря на то что там шли строительные работы, тоже была вычищена и отмыта.
После того, как мы осмотрели комнаты, Хамза посмотрел на меня и сказал:
— Камаль — колдун.
Вскоре после возвращения я посетил Хичама Харасса. Крыша его лачуги протекала под зимними ливнями. Он извинился за беспорядок, махнув рукой на разбросанные вещи.
— Здесь нет ничего ценного, по-настоящему ценного. Есть, конечно, несколько предметов, к которым я привык, да и они ничего не стоят. Моей жене все это дорого, но она понятия не имеет, что ценно, а что — нет.
Хичам откинулся в своем удобном кресле, скинул с ног обувь и крикнул жене, чтобы та принесла мятного чаю.
— Женщинам этого не понять. Они стараются, но не могут постичь вещей, которые важны для мужчины. Возьмем, к примеру, почтовые марки. Покажите мне хоть одну женщину, которой нравятся почтовые марки!
За ту неделю, пока мы отсутствовали, похожий на мима Мустафа приступил к ремонту стен. Его бригада наносила таделакт размашистыми дугообразными движениями. Штукатурка готовилась в специальной емкости, которую рабочие соорудили на террасе. Емкость была три метра в длину и полтора в ширину. Шурша плоскими мастерками по стенам и аркам, штукатуры что-то негромко напевали хором, их высокие голоса разносились эхом по дому. Кто-то поочередно запевал, остальные вторили хором. Они пели только тогда, когда штукатурили, словно ритм добавлял им слаженности.
Штукатуры начинали работу над стенами комнаты лишь после того, как плитка была положена на пол и присыпана кедровыми опилками с лесопилки. Плиточники проводили так много времени в Дар Калифа, что им пришлось переехать сюда. Стоило только взглянуть на их работу, как становилось понятно: мне больше не нужно беспокоиться о качестве. Результаты были безупречными, ибо подкреплялись древним знанием и сплавом математики, химии и искусства. Плиточники, работавшие с беджматом, не пели. Их работа требовала очень большой сосредоточенности.
Детская игровая комната, располагавшаяся рядом с главной гостиной, была единственной комнатой с глазированной плиткой. Это было сделано специально: даже если бы детям пришло в голову замазать все краской и клеем, их легко можно было бы оттереть.
Мастера несколько дней выкладывали зеленую и белую плитку простым шахматным рисунком, а когда дошли до последней линии, то обнаружилось, что комната более неровная, чем они рассчитывали. Безо всяких разговоров он сняли плитку со всего пола и выложили снова, повернув рисунок на три градуса. Во второй раз все получилось отлично.
Каждый день, в беседах за чашкой мятного чая, Азиз приставал ко мне с просьбой позволить ему продемонстрировать свое мастерство. Он говорил, что всю свою жизнь совершенствует это мастерство, решая сложные задачи, и что если у его появится шанс, то он превратит Дом Калифа в лабиринт фантазий. Сдавшись на долгие уговоры, мы согласились, позволив ему выложить бордюр вдоль стен комнат. Услышав о таком решении, Азиз поднялся со стула и расцеловал меня в обе щеки.
