что ноги опять подрагивают. Но в этот раз я удерживаюсь, исключительно на силе воли, конечно. И на стыде. Потому что третий раз за день падать при виде мужчины… Это слишком даже для такой, как я.
Его ладони держат мои бережно, аккуратно. Он вообще такой… очень аккуратный. Сдержанный очень.
И есть у меня внутреннее ощущение, что ему привычна эта сдержанность, это постоянное умение держать себя в оковах разума. Потому что если такой большой человек не сумеет сдерживать свою чудовищную силу, то… То будут разрушения.
Мужчина двигается так, словно знает за собой способность к подобному. Словно они уже были. Разрушения. И теперь ему совсем не хочется повторения.
— Давай я тебя отвезу в больницу, да? — опять говорит он, и, наконец, отводит от меня взгляд, косится куда-то в сторону.
Я отслеживаю это движение и вижу глянцево поблескивающий бок байка.
Похоже, мужчина решил ночью искупаться в ставке. И приехал сюда специально, чтоб не мешать никому.
И вот надо же такому случиться: помешал! Поганому Гарику!
Так удачно помешал!
Пока я разглядываю черный байк, мужчина начинает медленно сдвигаться в его сторону, придерживая меня за руку. А я понимаю, наконец, смысл сказанной до этого фразы про больницу.
И тут же торможу пятками в песок!
Какая больница, Господи? Он с ума сошел?
Да и закрыто все ночью. Это к тете Тамаре идти, медсестре поселковой.
Зачем? Из-за царапины?
Да и вопросы будет задавать…
От одной лишь мысли про то, что может подумать тетя Тамара, увидев меня в компании с таким мужчиной, ночью, да еще и с разбитым лицом, становится страшно.
Клянусь, гораздо страшнее, чем до этого, с Гариком!
Отрицательно мотаю головой, умоляюще таращусь на вопросительно смотрящего на меня спасителя.
— Почему? — спокойно уточняет он, — он тебя ударил, может быть сотрясение…
Опять показываю, что не надо. Сжимаю пальцы в большой ладони взволнованно.
— Тогда в полицию. Заявление надо написать на попытку изнасилования.
Ох! А вот это уже совсем ни в какие ворота!
Если до этого я думала, что мне страшно, то сейчас понимаю, что до этого — вообще лайтовая версия была!
А вот теперь — да! Теперь страшно!
Не дай Бог, вообще кто-то узнает, как я по кустам с Гариком лазила! Меня же… На всю деревню…
А бабушка… Ей же плохо будет! У нее сердце… И спина…
Мужчина тащит уже меня к байку, а я упираюсь сильнее и дергаю руку из его ладони.
Он разворачивается. Смотрит вопросительно и грозно.
Опять мотаю головой, умоляя не делать ничего из того, что намеревается.
Он изучает меня пару мгновений, затем подходит ближе и говорит неожиданно мягко:
— Слушай, я понимаю, ты боишься… Но это — самый правильный путь, пойми. Ты — беззащитная, парень этот — настоящий подонок. Он должен получить по заслугам, понимаешь? Нельзя такое спускать. Никогда нельзя.
Но я упрямо качаю головой.
Мужчина пробует настоять, опять хватает меня за руку, намереваясь силой утащить к байку, но я начинаю отталкивать его и плакать. На меня накатывает настоящая истерика, похоже, позднее зажигание срабатывает, отходная волна после произошедшего.
Мой спаситель тормозит, рассматривает меня с недоумением. А затем, вздохнув, неожиданно привлекает к себе, обнимает, крепко, но бережно, щедро делясь своим теплом, своей силой со мною, маленькой и слабой.
Неудивительно, что я тут же утихаю и только всхлипываю беззвучно в его объятиях.
Трусь носом о черную майку, обтягивающую каменную грудь, и буквально через пару секунд понимаю, что дурею уже совсем по-другой причине. Не от ужаса из-за произошедшего и возможных последствий. А из-за самой ситуации. Из-за того, что он меня обнимает, держит, так крепко и надежно. И мне хорошо в его руках. И неожиданно волнительно. Правильным таким, сладким волнением.
Пахнет от него водой из ставка, холодной, ключевой, майка — пропитавшаяся дорожной пылью и вкусным мужским потом. А еще все это смешивается с еле уловимым запахом крови. Наверно, от моей губы.
И голова моя бедная, и без того сегодня пострадавшая, летит опять, сладко и чудесно.
Да что же это за наваждение такое с этим мужчиной?
— Ну все, все… Не поедем. Если не хочешь… — кажется, он неверно истолковывает мое притихшее состояние, думает, что успокоил.
Гладит по спине, еле заметно, кажется, просто большими пальцами водит…
А у меня дрожь… Ой, как сладко… И во рту сухо.
Сглатываю, позволяя себе еще чуть-чуть подышать им, этим неожиданным в моей жизни мужчиной.
Чужим и пугающим. Но по-настоящему правильным. Идеальным.
— Давай, домой тебя докину.
Я представляю на секунду, как разорвет тишину деревни его байк, как залают одновременно все собаки во всех дворах нашей и, наверняка, еще и в парочке окрестных деревень…
И отказываюсь.
Указываю на байк, потом на свои уши, потом складываю ладошки у щеки…
— Ну да, — подумав и верно разгадав мою бессловесную коммуникацию, соглашается мужчина, — точно всех разбудим. Тогда потом байк заберу. Пошли, провожу.
На это я соглашаюсь, и мы идем по тропинке от ставка в деревню. По другой тропинке, не той, на которой остался лежать Гарик.
И вот меня вообще не тянет посмотреть, как он там. Потому что без разницы, как.
Я думаю, что сказать бабушке, потому что говорить ей все равно что-то придется. Думаю, как смотреть теперь на Варьку, когда буду встречать ее на поселковой улице. Думаю… Но на самом деле, все мои мысли — лишь фон для одной основной. Самой нужной мне сейчас.
Мысли о том, как правильно и хорошо лежат мои пальцы в ладони этого огромного мужчины, какой он сильный и спокойный. И невероятно уверенный в себе.
Оставил своего чёрного коня без присмотра, не опасаясь, что у того же Гарика могут быть друзья и жесткое намерение наказать чужака. Хотя бы путем повреждения его байка.
Мужчина не может
