и я погружаюсь во тьму. Он меня туда тащит, словно не ураган теперь, а водоворот. В глазах темнеет, мысли, едва появившись в голове, тут же уплывают на поверхность, никак не затрагивая меня, идущую ко дну.
В какой момент трещит моя футболка, в какой момент застежка лифчика отстреливает, словно в давно виденном популярном фильме… Там героиня кричала, что не виноватая она…
Не мой вариант, однозначно не мой.
Я виновата в происходящем.
И плевать…
Так хорошо, так сладко, так безумно мне никогда не было, никогда.
И я тянусь к источнику своего безумия, чтоб повысить градус. Его надо повышать, все во мне горит и требует продолжения.
Я не знаю, какого, опыта совершенно нет в этой теме, но и не дура все же, несмотря на общее мнение на эту тему окружающих.
Огромный, несдержанный мужчина — не тот, с кем нормальной девушке стоит проводить ночь. Первую. Получать первый опыт.
Но кто сказал, что я нормальная?
Губы скользят по нежной коже шеи, ловя то неизвестное мне до этого момента сладкое местечко, от которого по телу дополнительная дрожь, и я, не в силах сдерживаться, вонзаю ногти в мощную спину, прогибаюсь так, чтоб еще больше получить его ласки, дышу с всхлипом и, кажется, плачу… Наверно, потому что глаза щиплет. Слезы текут… Это такая дикая реакция на удовольствие. На сладость и безумие происходящего.
Губы ловят мои слезы…
Замирают…
И все прекращается.
Большие руки на моей попе разжимаются, я растерянно скольжу вниз, прямо по груди своего спасителя, кажется, ему это приятно… По крайней мере, пальцы на мгновение сжимаются, словно тормознуть хотят мое скольжение, но затем, наоборот, надавливают, да еще и отстраняют сразу.
Я стою, все еще шальная, безумная, красная, с распухшими губами и залитым слезами лицом.
Темирхан придерживает меня за плечо, аккуратно, чтоб не упала, а второй ладонью приподнимает за подбородок, смотрит своими невозможными горячими глазами, на дне зрачков затухает безумное марево. В котором мы чуть было не утонули.
Сейчас на его место выходит забота и… досада?
— Не плачь, козочка, — хрипит он своим низким, грубым голосом, затем утешительно стирает слезы с моих щек, — я виноват, напугал… Прости.
Я не хочу, чтоб он просил прощения за то, что я сделала! Это я! Все я! Он просто… Поддержал…
Мне становится невероятно стыдно за произошедшее.
Весь боевой настрой куда-то пропадает, и остро ощущается сама дикость ситуации.
Я сошла с ума. Определенно. Может, в самом деле стоило к врачу? Может, Гарик ударил сильнее, чем мне показалось сначала?
Иначе с чего бы мне так себя вести?
С чего бы мне набрасываться на человека, которого второй раз в жизни вижу? Позволять ему себя трогать, тискать. Целовать.
Он все еще стоит, не отпуская мой подбородок и жадно изучает зареванное лицо.
Наверно, я сейчас на редкость ужасно выгляжу… Наверно, глаза красные, и нос красный… И щеки… И вообще…
Стыдно. Так стыдно!
Веду подбородком, пытаясь высвободиться, но он не позволяет. Удерживает силой, кажется, даже не замечая этого.
И смотрит на меня. Взгляд его тяжелеет опять, рука на моем плече не помогает стоять ровно, а… Принуждает.
И в глазах… Что-то страшное. Такое… Мрачное. Он — совсем не добрый человек, не пушистый мишка, каким я могла бы его принять в самом начале, когда спаслась от домогательств Гарика.
Нет, теперь я вижу, что Темирхан — совсем не прост. И то, что сейчас здесь происходило, и, возможно, еще произойдет… Я не смогу контролировать.
Как изначально не могла, хотя думала, что это все — моя инициатива.
Но нет.
Я здесь ничем не управляю.
Все в его власти.
Губы болят, хочется прикоснуться к ним, хочется облизнуть, но я этого не делаю, конечно.
Просто смотрю, завороженная, в черные зрачки, падаю в их обволакивающее безумие… Опять тянусь, против воли, к нему…
И в этот момент он моргает, окидывает взглядом мое лицо, рассматривает свою руку на плече, затем торопливо отпускает подбородок и отступает на полшага. Тоже торопливо.
— Прости, я не… Черт… — он раздосадовано проводит пятерней по короткому ершику волос, — я вообще что-то… Прости. Иди в дом скорее.
Я медлю, пытаясь придумать, как сказать ему «спасибо», прикладываю руку к груди, с удивлением понимаю, что рубашка на мне расстегнута до белья. И белье это видно. И ему тоже видно.
Когда это случилось? Когда он успел?
Изумленно и стыдливо сжимаю полы рубашки, ощущаю, что лифчик висит только на плечевых лямках, сзади расстегнут… Поднимаю взгляд на своего спасителя и опять натыкаюсь на безумие в черных зрачках.
Темирхан рассматривает мои пальцы, судорожно сжимающие рубашку на груди, скользит взглядом по горлу, где, наверняка, уже расцвели следы его поцелуев, затем — на измученные им же губы.
Сглатывает.
— Иди в дом, Майя. Сейчас. — Голос его глухо скрежещет, словно Темирхан перебарывает себя, заставляет говорить то, что совсем не хочется. Я все-таки опять пытаюсь поблагодарить, но он неожиданно выдает длинное витиеватое ругательство и уже рычит, без всякой осторожности, — иди, я сказал! И дверь запри! Быстро!
Последнее приказание уже таким низким рыком отдает, что по коже стремительно бегут мурашки, и я послушно бегу мимо него, словно зверь, затаившегося в темноте, и торопливо запираю дверь, хотя никто в деревне этого никогда не делал.
Но он приказал, и я не могу ослушаться.
Прохожу мимо большой комнаты, где стоит здоровенная печь, прямо в свою маленькую, девятиметровую светелку, как ее называет бабушка. Подбегаю к окну, не зажигая свет, вглядываюсь в темноту. Сердце стучит, колотится в горле, дышать буквально нечем.
Он там, во мраке, не ушел.
Я его не вижу, но, мне кажется, чувствую.
Он стоит, смотрит… И решает, что делать. Не просто так он приказал дверь запереть. От него. Да.
Мне одновременно страшно, тревожно и… И
