придурок. Он также невозмутим, как весенний ливень, и совершенно равнодушен к моим попыткам его разозлить. У меня ужасное предчувствие, что развод будет не таким простым, как я надеялась. Как бы ни было сложно, я должна это сделать. Даже мысль о неудаче скручивает мне желудок. Невыносимо думать, что это будет моя жизнь, без какой-либо цели, кроме как быть племенной кобылой и безделушкой на руке могущественного мужчины.
Не то чтобы я не хотела детей, я хочу. Когда-нибудь. Но не так. Не с ним.
Я поднимаюсь по лестнице на верхний этаж и поворачиваю направо. Это место кажется мне смутно знакомым, и когда я дохожу до двери в конце, я вспоминаю, почему. Вчера вечером после ужина Чарльз провёл мне и моим родителям экскурсию по особняку и упомянул, что на каждом этаже есть комната страха. Хотя он тут же заметил, что ей никогда не было нужды пользоваться. Он добавил, что эта комната страха — общая для Александра и Николаса, поскольку они занимают этот этаж дома. Видимо, если сработает сигнализация, мне нужно будет идти именно туда.
Развернувшись, я иду мимо лестницы в другую сторону. До меня доносятся голоса, мужские и низкие, и я держусь вдоль стены, словно чужак. Я имею полное право идти, куда захочу. Я не заключённая, и никто не говорил мне, что в Оукли есть запретные места. Меня терзает беспокойство, что я заблужусь, но если всё-таки заблужусь, то свернусь калачиком на диване в одной из бесчисленных комнат этого дома и подожду до утра, когда прислуга проснётся.
На цыпочках я подкрадываюсь ближе к источнику звука, любопытство тянет меня за собой, словно оно вплетено в ткань моего существа. Запах сигарного дыма щекочет ноздри, а треугольный луч света, исходящий из комнаты в нескольких футах впереди слева, освещает стену. Я останавливаюсь на краю и заглядываю внутрь.
Александр сидит один на диване у конца низкого столика, заставленного напитками и закусками, держа в руке пустой стакан. Его братья и сестры расположились на двух соседних диванах, один из них попыхивает сигарой.
Я затаила дыхание, намереваясь подслушать их разговор, хотя и не должна. Мама всегда говорила, что подслушивающие не слышат о себе ничего хорошего, но раз уж они, похоже, обсуждают победу на скачках, думаю, я в безопасности.
Пока не слышу свое имя.
— Ты сразу нашел общий язык с Имоджен. — Кажется, это Кристиан, третий по старшинству брат. Сложно сказать с этой точки зрения. Я лишь мельком видела их вчера вечером и всё ещё была слишком зла на Александра, чтобы обращать на него внимание.
— Тогда женись на ней, — говорит Александр своим холодным и скучающим тоном.
— Смешно, — смеется Кристиан. — Я в ближайшее время не собираюсь искать жену. Если повезет, к тому времени, как вы с Николасом выполните свой гражданский долг, у папы будет столько внуков, что они будут блевать на его костюм, и мы трое получим поблажку.
— Аминь, — говорит Тобиас. Я знаю, это он. Он произвёл на меня впечатление, потому что у него были очень добрые глаза, и он удосужился спросить, как у меня дела.
От хмурого взгляда Александра можно было бы содрать краску со стен, но его братья и сёстры, похоже, ничуть не обеспокоены ни его сжатыми в кулаки руками, ни вздувшейся на лбу веной. Саския, единственная женщина и, судя по всему, моя единственная надежда на друга, наклоняется вперёд, хватает со стола оливку и отправляет её в рот.
— Да, Ксан. Мы рассчитываем, что вы с Николасом отвлечёте от нас внимание.
Ксан? Почему-то меня удивляет это прозвище. Оно слишком… неформальное. С другой стороны, это же его братья и сёстры. Будучи единственным ребёнком в семье, я не могу точно определить, как их зовут, но у некоторых моих друзей в колледже были прозвища для своих братьев и сестёр. Эмма называет своего старшего брата Эйнштейном из-за того, какой он умный и как легко он учился в колледже, в то время как ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы получить оценки, необходимые для хорошей работы в журналистике.
— Я думаю, что сорок процентов выполненных обязательств должен удовлетворить папу. И его одержимость долгом и традициями на протяжении многих лет, — продолжает Саския, потянувшись за еще одной оливкой.
— Не получится. — Александр встаёт и идёт к бару в углу комнаты. Он наполняет стакан и возвращается на своё место, но тут его взгляд падает на дверной проём, где я прячусь. Я резко исчезаю из виду, дыхание перехватывает, по затылку пробегают мурашки.
Он меня не видел. Не видел. Он не может…
— Имоджен. — Он звучит так же равнодушно, как и всегда, но он меня застукал, и нет смысла притворяться, что он не заметил, как я подслушивала их личный разговор.
Я выглядываю из-за двери. Меня встречают пять пар глаз, и я выдаю полугримасу, полуулыбку. — Привет. Вечеринка?
— Да, — говорит Александр, прежде чем кто-либо из его братьев и сестер успевает вставить слово. — Приватная.
— Ох, Ксан, не будь таким засранцем, — Саския подзывает меня и хлопает по дивану рядом с собой. — Присоединяйся к нам, Имоджен. Будет здорово, если рядом будет ещё одна девушка, чтобы разбавить тестостерон. Нам важно познакомиться с нашей будущей невесткой.
Холодный взгляд Александра словно вынуждает меня отказаться. Жаль. На самом деле, делать всё наоборот — отличный способ разозлить его и подтолкнуть в нужном мне направлении. А именно, в сторону бракоразводного процесса. Вздернув подбородок, я расправляю плечи, опускаю рукава свитера и вхожу в комнату, словно я здесь в своей тарелке.
— Спасибо, Саския, — я сажусь рядом с ней. — Извини, что порчу вечеринку. Я не могла уснуть, а потом услышала голоса.
— Твоя комната далеко отсюда, — прищурился Александр, возвращаясь к своему креслу.
— Я в курсе, — отвечаю я, тоже прищурившись.
Брат, сидящий напротив, тот, что курил сигару, тихонько усмехнулся. — Ну и ну, Ксан. — Он поднял бокал, глядя на меня. — Будет забавно посмотреть.
— Отвали, Николас.
Саския цокает языком. — Ради бога, это не спорт. Это свадьба. Повод для праздника. — Она извивается всем телом, поворачиваясь к Александру спиной. — Не обращай внимания на моих братьев. Они ненамного лучше неандертальцев.
— Эй! — вскрикнул Тобиас. — Не все. Только эти трое.
Саския игнорирует его, словно он ничего не говорил. — Должно быть, в генах мужчин есть что-то такое, что заставляет их вести себя как дети, даже когда они достаточно взрослые, чтобы понимать, что к чему. — Взмахнув рукой, она добавляет: — Будьте любезны, кто-нибудь из вас принесёт Имоджен выпить? Что будешь пить?
— О, нет,
