Читаем без скачивания Сверчок за очагом (пер.Линдегрен) - Чарльз Диккенс

— Неужели вы хотите сказать, что на самомъ дѣлѣ этого нѣтъ? — спросилъ фургонщикъ.

— Нѣтъ?! — воскликнулъ Текльтонъ съ отрывистымъ рѣзкимъ смѣхомъ. — Нѣтъ чего?

У Джона мелькнула смутная мысль прибавить: «нѣтъ того, чтобъ она любила васъ до безумія». Но встрѣтивъ полузакрытый глазъ, какъ будто подмигивавшій ему надъ поднятымъ воротникомъ плаща, онъ почувствовалъ, что въ этомъ человѣкѣ такъ мало привлекательнаго, способнаго внушить безумную любовь, и дополнилъ свою фразу совсѣмъ иначе:

— Такъ развѣ она не вѣритъ тому, что говоритъ?

— Ахъ, вы собака! Вы шутите, — сказалъ Текльтонъ.

Однако фургонщикъ, хотя и не понялъ всего значенія сказанныхъ имъ словъ, но взглянулъ на него такъ серьезно, что гостю пришлось поневолѣ объясниться.

— Видите ли, — заговорилъ онъ, поднимая пальцы лѣвой руки и ударяя по указательному пальцу для вящшей внушительности. — Вотъ это я, Текльтонъ, собственной персоной. У меня есть намѣреніе жениться на молодой женщинѣ и красивой, — тутъ онъ дотронулся до мизинца, изображавшаго невѣсту; дотронулся не бережно, а грубо, съ сознаніемъ силы. — Я имѣю возможность осуществить свое намѣреніе и осуществляю его. Это моя причуда. Но… взгляните-ка туда!

Онъ указалъ на Дотъ, которая задумчиво сидѣла передъ огнемъ, опираясь полнымъ подбородкомъ на руку и не сводя глазъ съ яркаго пламени. Фургонщикъ посмотрѣлъ сначала на нее, потомъ на своего собесѣдника, потомъ опять на жену и опять на него.

— Она, конечно, почитаетъ васъ и слушается, — сказалъ Текльтонъ;- и этого совершенно довольно съ меня, такъ какъ я не изъ чувствительныхъ. Но думаете ли вы, что тутъ есть еще что нибудь?

— Я думаю, — отвѣчалъ Джонъ, — что вышвырну въ окошко всякаго, кто усомнится въ томъ.

— Вотъ именно, — подтвердилъ Текльтонъ съ несвойственной ему уступчивостью. — Разумѣется, вы сдѣлали бы это непремѣнно. Конечно, я вполнѣ увѣренъ. Доброй ночи, пріятныхъ сновъ.

Джонъ былъ озадаченъ, и ему невольно стало не по себѣ, чего онъ не могъ скрыть въ своемъ обращеніи.

— Доброй ночи, мой дорогой другъ, — сострадательнымъ тономъ повторилъ Текльтонъ. — Я ухожу. Между нами, дѣйствительно, много общаго. Такъ вы не подарите намъ завтрашняго вечера? Ну ладно! На другой день вы ѣдете въ гости, я знаю. Мы встрѣтимся съ вами тамъ. Я привезу съ собою и мою будущую жену. Это принесетъ ей пользу. Вы согласны? Благодарю васъ. Что это?

То былъ громкій крикъ жены фургонщика: громкій, рѣзкій, внезапный вопль, отъ котораго комната зазвенѣла, точно стеклянная посуда. Молодая женщина поднялась съ мѣста и стояла, словно окаменѣвшая отъ ужаса и неожиданности. Незнакомецъ подвинулся къ огню, чтобъ погрѣться, и стоялъ вблизи ея стула. Но онъ безмолвствовалъ.

— Дотъ! — воскликнулъ мужъ. — Мэри! Дорогая! Что съ тобою?

Всѣ бросились къ ней въ одну минуту. Калебъ, который дремалъ на ящикѣ съ пирогомъ, схватилъ спросонокъ миссъ Слоубой за косу, но тотчасъ извинился.

— Мэри! — воскликнулъ фургонщикъ, поддерживая жену. — Ты больна? Что съ тобою? Скажи мнѣ, милочка!

Она отвѣчала только тѣмъ, что всплеснула руками и разразилась дикимъ хохотомъ. Потомъ, выскользнувъ изъ объятій мужа на полъ, молодая женщина закрыла лицо передникомъ и горько заплакала. Наплакавшись, она опять засмѣялась и опять заплакала, послѣ чего стала жаловаться на холодъ и позволила мужу подвести себя къ огню, гдѣ усѣлась на старое мѣсто. Старикъ по прежнему стоялъ у очага, не шевелясь.

— Мнѣ лучше, Джонъ, — томно произнесла миссисъ Пирибингль. — Я совсѣмъ оправилась теперь… я… Джонъ!

Но Джонъ стоялъ съ другой стороны отъ нея. Почему Дотъ повернулась лицомъ къ незнакомому старому джентльмену, какъ будто обращалась къ нему? Неужели она бредила?

— Мнѣ только померещилось, милый Джонъ… Я испугалась… Что-то мелькнуло у меня вдругъ передъ глазами… Я не могла разобрать хорошенько. Но теперь это уже прошло, совсѣмъ прошло.

— Я очень радъ, что прошло, — пробормоталъ Текльтонъ, окидывая комнату своимъ выразительнымъ глазомъ. — Хотѣлось бы мнѣ знать, куда это ушло и что это было?.. Гм… Отправимтесь, Калебъ! Кто это тамъ съ сѣдыми волосами?

— Знать не знаю, сэръ, — шепотомъ отвѣчалъ Калебъ. — Ни когда не видывалъ его въ жизни. Отличная фигура для грызуна орѣховъ, совсѣмъ новая модель! Съ челюстью на шарнирахъ, открывающейся до самаго жилета, онъ былъ бы великолѣпенъ.

— Недостаточно безобразенъ, — замѣтилъ Текльтонъ.

— Или хоть бы для спичечницы, — продолжалъ Калебъ, погруженый въ созерцаніе, — что за модель! Выдолбить ему голову, чтобъ класть туда спички; поднять пятки кверху для чирканья по нимъ; какая вышла бы роскошная спичечница для украшенія каминной полки въ комнатѣ джентльмена!

— Недостаточно безобразенъ и на половину, — возразилъ Текльтонъ. — Ровно ничего въ немъ интереснаго! Пойдемте! Берите этотъ ящикъ. Ну, теперь вы оправились, надѣюсь?

— О, все прошло! совершенно прошло! — отвѣчала молодая женщина, поспѣшно махнувъ ему рукою, чтобъ онъ уходилъ. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказалъ въ свою очередь гость. — Прощайте, Джонъ Пирибинглъ! Несите осторожнѣе ящикъ, Калебъ. Если вы его уроните, тутъ вамъ и смерть. Темнота хоть глазъ выколи, а погода еще хуже давешней, полюбуйтесь-ка. Доброй ночи!

Окинувъ еще разъ комнату зоркимъ взглядомъ, онъ вышелъ въ сопровожденіи Калеба, тащившаго свадебный пирогъ на головѣ.

Фургонщикъ быль тамъ пораженъ поведеніемъ своей маленькой жены и такъ старался успокоить и ободрить ее, что почти забылъ о присутствіи незнакомца до ухода постороннихъ, когда тотъ остался ихъ единственнымъ гостемъ.

— Чего онъ тутъ сидитъ? — сказалъ Джонъ, кивая на него женѣ. — Надо намекнуть ему, чтобъ онъ уходилъ.

— Извините меня, мой другъ, — сказалъ старый джентльменъ, подходя въ хозяину; мнѣ тѣмъ болѣе совѣстно, что ваша жена, кажется, не совсѣмъ здорова; но мой провожатый, безъ котораго я почти не могу обойтись, по своему убожеству, — онъ указалъ на свои уши и покачалъ головой, — почему-то не пришелъ; боюсь, что тутъ вышло недоразумѣніе. Дурная погода, заставившая меня искать убѣжища въ вашей удобной фурѣ, нисколько не поправилось. Не будете ли вы такъ добры дать мнѣ у себя ночлегъ за плату?

— Конечно, конечно, — подхватила Дотъ, — съ большимъ удовольствіемъ.

— О, — промолвилъ хозяинъ, удивленный такой поспѣшностью съ ея стороны. — Положимъ, я ничего не имѣю противъ этого, а только, право, не знаю…

— Шш! — перебила его жена. — Милый Джонъ!

— Да вѣдь онъ совершенно глухъ, — возразилъ Джонъ.

— Конечно, но все-таки… Да, сэръ, разумѣется. Да, разумѣется! Я сейчасъ приготовлю ему постель наверху, Джонъ.

Когда она выбѣгала изъ комнаты, перемѣнчивость ея настроенія и странная суетливость до того поразили мужа, что онъ остановился, глядя ей вслѣдъ, совершенно сбитый съ толку.

— Вотъ мамочки пошли стлать постельки, — занимала между тѣмъ миссъ Слоубой ребенка;- а волосы у него выростутъ темнорусые и курчавые, и когда снимутъ съ него шапочки, всѣ милочки испугаются, всѣ, всѣ, кто будетъ сидѣть у огня.

Съ тѣмъ безотчетнымъ влеченіемъ останавливаться на пустякахъ, которое часто овладѣваетъ смущеннымъ и разстроеннымъ умомъ, фургонщикъ машинально повторялъ эти нелѣпыя слова, прохаживаясь взадъ и впередъ по комнатѣ. Онъ твердилъ ихъ столько разъ, что выучилъ наизусть и продолжалъ повторять ихъ, какъ затверженный урокъ, даже когда Тилли умолкла и принялась растирать ладонями обнаженную головку младенца, (какъ дѣлаютъ это нянюшки для здоровья), послѣ чего снова надѣла ребенку чепчикъ.

— «И всѣ милочки испугаются»… Гм! Удивляюсь, что могло напугать Дотъ! — бормоталъ хозяинъ, шагая по комнатѣ.

Онъ отгонялъ отъ себя внушенія Текльтона, однако, они вызывали въ немъ смутную, неопредѣленную тревогу. Вѣдь этотъ Текльтонъ былъ смѣтливъ и хитеръ, а Джонъ съ горечью сознавалъ свою недальновидность, и язвительный намекъ гостя точилъ ему сердце. Конечно, онъ не думалъ искать связи между рѣчами Текльтона и страннымъ поведеніемъ своей жены, но то и другое почему-то тѣсно сплеталось между собою, и онъ не могъ разъединить этихъ двухъ обстоятельствъ.

Скоро постель была готова, и незнакомецъ, отказавшійся отъ всякаго угощенія, кромѣ чашки чая, удалился. Тогда Дотъ — совершенно оправившись, по ея словамъ, — придвинула большое кресло къ камину для своего мужа; набила трубку и подала ему, послѣ чего сѣла на низенькую скамеечку рядомъ съ нимъ.

Она всегда сидѣла на этой скамеечкѣ, вѣроятно, находя ее очень удобной и милой.

Мало по малу Дотъ сдѣлалась самой искусной набивательницей трубокъ на четырехъ четвертяхъ земного шара. Надо было видѣть, какъ она засовывала свой тоненькій мизинчикъ въ трубку и потомъ дула въ нее, чтобъ прочистить устье; затѣмъ, дѣлая видъ, будто бы она боится, что трубка засорена, молодая женщина продувала ее нѣсколько разъ и подносила къ глазамъ, какъ телескопъ, гримасничая своимъ хорошенькимъ личикомъ. Въ эти минуты миссисъ Пирибингль была несравненна. Что же касается набивки табаку, то она дѣлала это мастерски; а ея ловкое подаванье огня свернутымъ клочкомъ бумаги, у самаго носа мужа, когда онъ бралъ въ ротъ чубукъ, — это было художество, настоящее художество!