родственнички ахнули. Мать вцепилась в край дивана так, что у неё побелели костяшки пальцев.
— Что ты сказал?
Харрисон знал, что со слухом у матери всё в порядке, поэтому не стал отвечать, просто дал им спокойно переварить новости.
Лицо матери исказилось в гримасе, которую он так хорошо помнил с детства.
— Ах ты, маленький неблагодарный...
— Харрисон, ради бога. — Томас наклонился вперёд, его взгляд был полон паники. — Моя семья...
Харрисон ничего не сказал, он буквально чувствовал запах отчаяния, который витал в комнате. Момент оказался даже лучше, чем он ожидал. Просто бальзам на душу восьмилетнего мальчика, жаждущего одобрения семьи.
Став старше, он понял, что никогда не дождётся этого одобрения. Его навсегда заклеймили как второго сына, который ничего не добьётся в жизни.
— Ты никогда не делал, что тебе велят. Можно было догадаться, что ты не станешь нам помогать, и так и останешься эгоистом. Ты позоришь имя Арчеров, — снова набросилась на него мать.
Харрисон невозмутимо пропустил мимо ушей желчные высказывания. Момент был слишком прекрасным, слишком драгоценным, чтобы испортить его, поддавшись на провокацию матери. Время для этого давно прошло.
— Мама, пожалуйста, — прикрикнул на неё Томас, затем повернулся к Харрисону с умоляющим взглядом. — Чего ты хочешь? Чтобы я унижался перед тобой?
Они подбирались к решению. Хорошо.
— Я хочу назад свои десять процентов.
Брат несколько раз моргнул.
— В “Арчер Индастриз”?
— Именно. Я хочу, чтобы вы вернули мне десять процентов акций, которыми я владел перед тем, как Уинтроп лишил меня наследства.
Томас владел пятнадцатью процентами акций, мать — сорока. Десять процентов для них ничто.
— Что мы получим взамен? — спросила мать, которая, очевидно, была более ушлым переговорщиком, чем брат.
Харрисон обвёл рукой комнату.
— Дом и пособие. — Нет смысла сообщать им, насколько незначительным будет это пособие, ещё не время.
— Это оскорбительно, — заявил брат. — Я требую, чтобы ты выплатил и все наши долги.
— Нет. Отдайте десять процентов акций, и я погашу закладную на дом. Это моё окончательное предложение.
В комнате воцарилась тишина. Наконец, брат обратился к матери:
— У него и так было десять процентов, контрольный пакет акций останется в семье. Мы по-прежнему будем владеть компанией, иметь дивиденды по акциям, к тому же дом выйдет из-под залога. Я думаю, сделка выгодная.
Господи, какой же брат ужасный бизнесмен. Неудивительно, что они на грани банкротства.
— Тебе не положено место в совете директоров, — сказала мать Харрисону. — Десять процентов и фамилия Арчер не дают тебе на это права. — Когда он ничего не ответил, она указала подбородком на кожаный портфель у его ног. — Я полагаю, ты принёс все необходимые документы.
Харрисон достал соглашение о передаче акций и положил его на чайный столик между ними вместе с ручкой.
— Подпишите внизу.
— Прямо сейчас? — спросил Томас, нахмурившись.
— Да, сейчас. — Харрисон не удивился бы, если бы мать с братом отказались от сделки сразу после окончания разговора.
Пока Томас читал документ, Харрисон и его мать, чей взгляд метал в него молнии, сидели молча. Зная по опыту, что это её раздражает, Харрисон не проявлял никаких эмоций, его лицо оставалось бесстрастным, как будто они были незнакомцами. Разочарование и ненависть матери отскакивали от него, словно теннисные мячики Мэдди.
Очевидно удовлетворённый прочитанным, Томас поставил размашистую подпись и вернул бумаги Харрисону.
— Вот.
Стараясь не улыбаться, Харрисон убрал документы.
— А теперь я расскажу, что это означает как для бизнеса, так и для вас лично.
— О чём ты говоришь? — спросил Томас.
Харрисон положил руки на подлокотники и сцепил пальцы.
— С этими десятью процентами, попрошу заметить с моими законными десятью процентами, которые вы только что мне передали, я становлюсь владельцем контрольного пакета акций ”Арчер Индастриз".
Томас нахмурился.
— Это невозможно.
— Уверяю тебя, возможно. Последние несколько месяцев я потратил на то, чтобы сделать тендерные предложения крупнейшим акционерам. К моему удивлению, большинство из них оказались готовы продать мне свои акции по завышенной цене. Сейчас я владею пятьюдесятью одним процентом.
— Почему меня об этом не уведомили? — спросил его брат.
Харрисон слегка ему улыбнулся.
— Ты удивишься, узнав, что за определённую сумму зелёных, можно купить молчание кого угодно в этом городе. Догадываешься, что я буду делать дальше?
Томас начал тяжело дышать, на его лбу выступила испарина.
— Совет директоров...
— Сделает всё, что я скажу, — закончил Харрисон. — В том числе снимет тебя с поста президента, как только я смогу созвать общее собрание.
— Ты не посмеешь! — вскричала его мать. — Это компания твоего отца.
— Ошибаешься. — Понимая, что победил, Харрисон был вне себя от восторга, у него закружилась голова. Он схватил портфель и поднялся. — Теперь это моя компания.
Томас вскочил на ноги, его лицо побагровело.
— Мы тебе не позволим. Эта компания — моё наследие, наследие моих детей. Ты не можешь просто взять и отобрать её.
— Судя по количеству акций, которыми я владею, могу. Простая арифметика. — Харрисон направился к двери. Встреча была окончена.
— А как же твоя жена?
Харрисон остановился. От него не ускользнула угроза, сквозившая в вопросе брата.
— А что с ней?
— Она ведь собирается участвовать в женском национальном теннисном турнире?
— Какое тебе до этого дело?
Томас вгляделся в лицо Харрисона и, должно быть, почувствовав, что нащупал слабое место, продолжил идти в наступление.
— Я слышал, что её сильно расстроил недавний скандал, она едва ли появляется на публике. Было бы жаль, если бы её отвлёк от важнейшего соревнования ещё один скандал.
— Или если она вдруг споткнётся и ей придётся сняться с турнира, — добавила его мать. — Ты же знаешь, какими неуклюжими бывают молодые девушки.
Сжав руки в кулаки, Харрисон шагнул им навстречу.
— Вы ей угрожаете?
— Нет. Конечно, нет, — ответил Томас, хотя его тон говорил об обратном. — Мы же знаем, как много она для тебя значит.
— Я бы сказала, она самое дорогое, что есть в твоей жизни, — вставила его мать.
На долгую секунду ужас лишил его дара речи. Неужели эти люди его родственники? Неужели им плевать на порядочность и принципы?
Ответ был ему известен.
Они пойдут на что угодно ради сохранения своих привилегий. Он не мог допустить, чтобы Мэдди оказалась втянута в разборки с этими людьми. Если она не сможет принять участие в турнире из-за его семьи, он никогда себе этого не простит.
Пристально посмотрев на них обоих, он жёстко проговорил:
— Я буду с вами предельно откровенен, чтобы не возникло недоразумений. Если, не дай бог, с ней что-нибудь случится, если она прольёт хоть слезинку из-за вас, я обращу весь ваш мир в прах.
— Мы просим лишь
