— Знаешь, Джон, — Роберт хватил меня по плечу с силой парового молота, — я решил поехать в Польшу. Это далеко, я знаю, но поеду. Покажу мальчикам их roots[30]. Подожди, как это по-польски?..
— Корни, — подсказал я.
— Именно, корни, — с удовольствием подхватил маклер с Гавайских островов. — Это у нас сейчас модно. Ведь должны же они хотя бы раз взглянуть на страну, родом из которой их дед.
Роберт на минуту задумался и продолжал:
— Скажи, Джон, польские самолеты летают в США? — В нем на минуту пробудился практичный американец. — И какие даются льготы?
— Летают, дают сезонные льготы в рамках тарифов и наверняка что-нибудь сверх того. Напиши в «Лот», у них есть конторы в Нью-Йорке и Чикаго.
— Прекрасно, — обрадовался Роберт. — «я писать, писал, напишу», — старался свежеиспеченный поляк.
Больше всего Роберт неожиданно увлекся Кубари. Он с удивлением слушал мой рассказ о работе ученого и его заслугах в этом районе мира.
— Ты уверен в этом? — спросил он. — Кубари действительно был лучшим на Каролинских островах и жил здесь, на Понапе?
Научные достижения Кубари Роберт толковал, я бы сказал, в спортивных категориях, но он был поражен фактом, что поляк, работавший тут, признан в научном мире. Росински долго рассматривал со всех сторон памятник, к которому я же отвел его, и затем он решительно произнес:
— Надо бы его восстановить! Не правда ли?
Конечно, мистер Росински был прав, но памятник отделяют от Польши половина земного шара, две уничтожительные войны и 100 лет. Однако с какой стороны ни посмотреть — Кубари определенно заслуживает внимания от страны, в которой, как он писал, «хотел бы найти покой на берегах Вислы».
— Роберт, ты знаешь, сто один год назад именно здесь в первый и последний раз было отпраздновано рождество по-польски? — не без некоторой рисовки спросил я.
— О, очень интересно! Я помню Детройт! Когда это было! — расчувствовался он. — Добрых сорок лет назад, помню, father («отец») и sister («сестра») пели special songs (рождественские песни). Как давно это все было! Шел снег, под елкой лежали подарки. Но какое же рождество состоялось здесь? Ведь тут нет ни снега, ни елки.
— Вот как это происходило, — уверенно сказал я. — Кубари постарался, чтобы на столе стояли блюда, похожие на те, что традиционно подаются на рождество в Польше. Насколько я помню, он писал о… клецках, жареной и вареной рыбе, курице, жарком из свинины, морских раках, салате, сыре, хлебе и чае, об ананасном и банановом торте…
— Я тоже очень люблю сладости, — заявил Роберт.
Несколько месяцев спустя после возвращения на родину я вспомнил свою встречу с Робертом Росински и решил снова просмотреть у Кубари то место, где он описывал рождество на Понапе в 1876 г.
В декабрьскую жару под сенью пальм, когда солнце стояло в зените, мой земляк мечтал о морозе, снеге, санях, звоне бубенцов. Чтобы как-то заглушить тоску, он решил устроить рождественский праздник, на который пригласил около 80 человек. Прием должен был состоять из двух частей: первая — для домашних (прислуга и друзья еще с Самоа), вторая — для гостей. По традиции все получили рождественские подарки.
Приглашенные местные жители, обожающие веселье и праздники, стали сходиться вскоре после полудня. Их ждал импровизированный стол, покрытый вместо скатерти листьями папоротника, бананового дерева и куркумы. Здесь лежали жареные поросята, ямс, сладкий картофель и другие местные деликатесы. Всем мужчинам преподнесли по бутылке джина. Кубари писал, что произнес перед ними поздравительную речь с традиционными пожеланиями успехов в будущем году. Потом «я выпил за их здоровье бокал водки, который обошел весь круг гостей, за исключением женщин». Обычай запрещал женщине есть и пить из одной посуды с мужчиной. После обильного рождественского ужина и выпивки перед взором гостеприимного хозяина развернулось зрелище, которое нигде и никогда не сопровождало рождественские праздники.
Вот что писал об этом Кубари:
«Тем временем водка сделала свое дело. Все стали громко петь и танцевать. Поднялся такой тарарам — просто страх. Наконец, когда ритм танца и пения, так же как грохот, издаваемый с помощью консервных банок, стал подобен безумному исступлению, двое танцоров вскочили на стол, схватили связку заранее приготовленных копьев. Они угрожали ими остальным танцорам, которые всячески демонстрировали им свое презрение и отсутствие страха вызывающими минами, прыжками и воплями. Внизу и на помосте начался дикий танец: двое метали копья в танцующих, а те с невероятной ловкостью уклонялись от них. Это была в своем роде прекрасная картина, но в то же время и страшная; пришлось пойти на „диверсию“ и пожертвовать pro publico bono (почтеннейшей публике) котел чая. Так прошла ночь».
Единственное за все времена празднование рождества на Каролинских островах удалось на славу.
День с хранителем музея
Пенсл явился за мной в отель вовремя. Мы условились, что он покажет мне Мпомт, место, где стоял дом Кубари. Хранитель музея заранее предупредил меня, что там нет ничего. Несмотря на это, я просил его показать мне это «ничего». К сожалению, оказалось, что не стоило даже вынимать фотоаппарата. Маленькая речушка Пилипен, кажется, была та самая, к которой когда-то вплотную подходили плантация знаменитого поляка и его ботанический сад. Пенсл показал мне место, где прежде стояло жилище Кубари. Хижина, о которой известно, что у нее не было фундамента, исчезла.
От дома не осталось и следа, но он стоял именно здесь. До нас дошло описание, оставленное его хозяином в письме к сестре в далекую заснеженную Варшаву, датированное им 1876 г.:
«Домик мой 16 футов шириной и 36 футов длиной поделен на три равные комнаты. Средняя — так называемый парлёр, т. е. салон(!). Пол застлан циновками, на стенах ковры, большое зеркало, фотографии; большой стол, канделябр. Это парадная комната для торжественных случаев, приема вождей и белых гостей. Одна из крайних комнат представляет собой спальню, другая — мой кабинет. Эта последняя — самая важная часть моего дома, и я не пожалел затрат и труда, чтобы сделать ее удобной. Просторная, светлая и прохладная, она позволяет мне удобно и спокойно заниматься. Ктены увешаны полками, на которых стоят мои книги, инструменты и приборы. Вдоль стен длинные столы для препарирования образцов, рисования, писания. Узкая лестница ведет из спальни на верх, который я превратил в сушильню и склад сухих экспонатов. Часть чердака служит жилищем для женской прислуги. С фасада, обращенного к морю, расположена широкая веранда, обеспечивающая мне тень в знойную часть дня и место отдыха вечером или в непогожие дни. Здесь находятся мои метеорологические инструменты и 13 больших ящиков со стеклянной тарой для экспонатов и образцов. С задней стороны дома под той же крышей пристроены две комнаты, одна из которых сообщается с моим кабинетом, а другая — со спальней. Первая — моя фотолаборатория и склад химикатов и ядов, вторая — кладовка, пока еще полная европейских яств…
