что полки генерала-поручика Вейде нужны в герцогстве, Долгорукий предложил перевести приграничные гарнизоны на саму границу, весьма вольно трактующуюся в это время. Поразмыслив, высший офицерский совет – Генштаб – отдал приказ передислоцироваться трем полкам: Муромскому, Тобольскому и Тульскому.
Не думал я о том, что открытое бряцаньем оружием у «союзника» на пороге может когда-нибудь пригодиться, но видать, мало я в жизни понимаю. Придется мне вести разговор с Августом на повышенных тонах, впрочем, отношения к сепаратному миру он не изменит. Польша веского слова сказать не сможет: разлад в стране немыслимый, того и гляди, шляхта на королевские войска поднимется. И тогда уж точно земли, на которых стоят русские полки, останутся единственным островком спокойствия.
«Как всё не вовремя! Ведь знал, что Гагарин нечист на руку, так нет, надо было оттянуть решение на два года. А самое скверное, так это то, что сам князь всего лишь средняя фигура на политической арене, кто-то из советников над ним стоит и за веревочки дергает», – сгоряча я пнул первую попавшуюся вещь. Уй! Стопу прострелила боль, от неожиданности я завалился на пол.
Есть у меня привычка рассуждать на ходу, поэтому почти всегда после получения сведений или донесений я встаю из кресла и начинаю ходить по комнате. Иногда, когда неприятности собираются в жуткую зловонную кучу, даю выход чувствам, ударив кулаком по столу или стене, редко что-нибудь пинаю, потому как на полу почти никогда ничего нет. Не люблю небрежности в делах. Но сегодня как назло перед столом оказался небольшой плетеный короб.
Чувствуя, как по большому пальцу стекает теплый ручеек, я аккуратно вынул стопу из ботинка, сделанного из тончайшей кожи исключительно для домашнего ношения. Осторожно стащил носок, почему-то называемый чулком, хотя я специально делал заказ у портного именно на носки: по щиколотку, не выше и без финтифлюшек. На персидский ковер, постеленный в день заезда, стекала едва не черная кровь. Отсвет лампадки был таким мрачным, что я даже в первое мгновение усомнился: а кровь ли это? Но секунду спустя почувствовал, что рана на пальце ощутимо щиплет и из нее не переставая, сочится кровь. Осмотрев палец, обнаружил под ногтем маленький кусочек мутного стекла.
Стаканы!
Как же мог забыть о них? Вот ведь и впрямь заработался. Сам же заботился о том, чтобы был устроен конкурс для флотской посуды, а то уж больно часто она бьется, никаких фондов не хватит обеспечивать личный состав новыми стеклянными емкостями. За последние пару месяцев довелось повидать стаканы самых разных форм, начиная с овальных и заканчивая пирамидальными, но больше всех по душе пришелся граненый стакан владимирского стекловара Ефима Смолина. И хотя от привычных для меня двухсотграммовых он отличался большей вместимостью (около 300 граммов), в руку он ложился как влитой, да еще к тому же выдержал с десяток ударов о деревянный пол. Аттестацию на прочность творение Смолина выдержало на ура. Заказ на ежемесячную партию в две сотни стаканов мастер получил сразу же.
Только как я забыл об остальных хлипких собратьях принятого образца? Вот что значит, когда начинаешь делать десяток дел сразу, что-нибудь, пусть даже мелочь, но обязательно упустишь.
Аккуратно вытерев стопу клочком льняной рубашки, постоянно висящей в углу кабинета, я собрал мусор в короб и, доковыляв до кресла, позвонил в колокольчик. На зов тотчас явился Никифор. Его взгляд внимательно обшарил обстановку в кабинете, на секунду задержался на бурых пятнах на ковре, после чего переместился на меня.
– Что изволите, ваше величество?
– Пусть приготовят ванну и исподнее, – я не стал заострять внимание на мелком порезе, не девочка, как-нибудь переживу мелкую кровопотерю. – Ступай.
– Все будет сделано, государь, – поклонился Никифор и, пятясь, вышел за дверь.
Пока наполняли ванну, я решил вернуться к наболевшему вопросу о бывшем сибирском губернаторе князе Гагарине. Чтобы понять суть дела, надо обратить внимание на то, каким образом проходила в это время торговля с Китаем. Самостийных купцов в Поднебесную не пускали, и нарушителей сего закона жестоко карали. Туда отправлялся купец с царской грамотой, и вот с ним отпускались казенные товары из Сибирского приказа и из сибирских городов тысяч на двести рублей, а бывало и больше. Доверенное лицо царя забирал также в Москве и прочих городах по договору разные товары у людей по настоящей цене. По возвращении из Китая купец обязан был отдать за взятые товары каждому складчику сумму двое большую, но только китайскими товарами, но какими именно – складчики оговаривали заранее, до отправления купеческого поезда.
Ворочая такими деньгами, князь мог позволить себе быть независимым от Москвы, но видать, я был прав и Гагарин всего лишь пёс, поставленный охранять хозяйское добро за кусок мяса. Большая часть денег шла в руки другого человека. Только кого тогда?
Вряд ли комиссия, составленная из офицеров гвардии – Дмитриева-Мамонова, Лихарева, Пашкова и Бахметева, – сможет выйти на настоящего расхитителя русских земель. Как там писал Нестеров?
«…нашли мы великое похищение государевой казны и взятки золотом, прочими вещами. На губернатора Гагарина и его людей: Якова Матвеева с другими, на племянников его: князя Василия, князя Богдана и купчин с китайских караванов и прочих причастных к сему безобразию…»
Видно хреновенько все-таки преобразования проходят, отработанная в Рязанской губернии система с трудом принималась в других губерниях, слишком много взяток, местничества и покровительства.
Страна, выигравшая две войны подряд, медленно умирала в чиновничьем раздрае и воровстве. Крайние меры помогали, но ненадолго.
– Ну что ж, господа, раз не хотите по-хорошему, будем с вами по всей строгости Уклада! – тихо прошипел я сквозь зубы обещание, сдернув прилипший лоскут от стопы. – Будет вам и «рука руку моет» и «не плюй против ветра». Всё будет, и справедливость Фемиды в том числе…
Дождь за окном постепенно стихал, гроза ушла дальше в сторону Пскова. Вечерние сумерки спустились на город. Полежав в ванне полчаса, я отправился спать, ждать Карла посреди ночи не вижу никакого смысла, ну а если он и явится, то вставать ради него не буду. Подождет утра, авось не сахарный – не растает.
Начало марта 1714 года от Р. Х.
Москва. Кремль
Полуденное солнце палило нещадно. Удивительно, но даже в эту пору, когда зима еще не ушла окончательно, а лето далеко, солнце могло не просто греть людей, а буквально разить их плоть с не меньшей эффективностью, нежели свинцовые пули гвардейцев или бритвенно острые стрелы степняков.
Но какие бы напасти не выпали на людскую долю, все статские учреждения России продолжали работать, не было исключений ни для кого. Кроме всенародных праздников,
