заговорил нормальным голосом, — я ж войти в образ должен, у меня роль…
— Я тебе войду. Я тебе так войду — вылетишь. — Дарья ухватила его за ухо, как мальца, под общий хохот. — Пошли, скоморох, кормить тебя. Отощал на своих ролях, одно пузо тряпичное и осталось…
Гнус стоял, придерживая чалму, и по роже его было видно: за этим он и наряжался.
Я спрыгнул на берег. Бурилом уже шёл навстречу. Взгляд его ползал по насадам, толпе народа, по скотине, которой было даже больше чем заказывали. Поп-расстрига как раз воздвигся на борту и осенял крестом берег и воду.
— Кормчий, — сказал он с расстановкой. — Я тебя за железом посылал. За же-ле-зом. Это что?
— Это Хлынов, Атаман. Железо на месте, полные днища — Микула заплачет от счастья. А это люди к железу. Мужики для нашего войска, женщины прибились нам в помощь. Детвора тоже наша теперь. Принимай пополнение.
Бурилом вздохнул так тяжело, словно едва держал себя в руках. Обвёл насады глазами ещё раз.
— Поп-то тебе на кой?
— Грамотный он. Детвору учить.
— А козы?
— А козы, Атаман, чтоб молоко было. Ты вопросы-то по чину задавай, а то с коз начал.
Кто-то из ватаги за моей спиной хрюкнул и подавился. Бурилом поглядел на меня и вдруг ухмыльнулся в бороду.
— За козами, вишь, поехал. С войском вернулся. — Он покачал головой. — Ладно. Про то и разговор, чую, длинный?
— Длинный. С порога не расскажешь. Вон и Корч с нами приплыл, — я кивнул на струг, где старейшина сходил, — ему тоже слушать, дело и лесных касается. Дай разгрузиться, людей разместить — и собирай совет.
Бурилом поглядел на Корча, кивнул ему — тот ответил тем же.
— Добро. Как стемнеет — совет у моей землянки. Ты, мастера, Волк, старейшина. — Он ткнул в меня пальцем. — И гляди мне, Кормчий. Чтоб рассказ был толще твоего каравана.
— Толще, Атаман. Много толще.
И берег закрутило. Разгрузка пошла валом. Мешки и лари поплыли по рукам, жернова катили по сходням, скотину тащили в деревню. Улита с Дарьей сошлись у котлов, как два струга на встречных курсах, — оглядели друг друга и сразу всё поняли.
— Стряпуха?
— Стряпуха. На плотогонов варила, на сорок ртов.
— А теперь на четыре сотни будешь. — Дарья усмехнулась. — Ништо, вдвоём сдюжим. Пошли, хозяйство покажу. Только оно у нас пока смех, а не хозяйство…
И пошли рядом, деля на ходу котлы и баб по работам, будто век вместе варили. У клетей Дарья запнулась. Оглядела коз, кур, поросят — весь свой список, что читала мне у костра, до последней строки, — и обернулась ко мне через толпу. Ничего не крикнула. Кулаком погрозила и вытерла глаза передником.
Новичков берег принимал с ходу, работа склеивала чужих быстрей слов. Микула углядел кузнеца-погорельца и утащил смотреть кузню. Хвощ со своими увечными расположился у мешков с железом и с места не двинулся — караулили своё до последнего. Местная детвора умыкнула Гринькиных за землянки, и оттуда уже неслось общее визжание — сдружились.
Зоя стояла у бани, поодаль от толчеи, и ждала. Я подошёл, вынул из-за пазухи свёрток.
— Держи. Иглы, три дюжины. Ножницы новые — твои-то я, считай, насовсем отобрал. И нить шёлковая, раны шить.
Она приняла, развернула, тронула иглы пальцем. Подняла глаза.
— Целый вернулся.
— Обещал же.
Я взял её за руку и увёл за баню от глаз подальше. Она пошла не спрашивая. А там, за углом, она сама шагнула ко мне. Я поймал её и поцеловал — как хотел ещё с того обрыва, где она стригла меня перед всей ватагой, задерживая дыхание на каждом движении. Зоя ухватилась за мой ворот обеими руками и долго не отпускала.
— Всё, — выдохнула она наконец, упираясь лбом мне в грудь. — Иди. Тётка хватится… и совет у тебя.
— Совет подождёт.
— Не подождёт. — Она отстранилась, поправила платок. Глаза у неё смеялись. — Иди уже, Кормчий. Война у тебя.
* * *
Совет собрался у землянки Бурилома, вокруг костра. Бурилом на чурбаке у самого огня. Волк рядом, вытянул ноги к теплу. Микула с Дубиной сели вместе, как всегда. Щукарь примостился с краю, кутаясь в кожух, — вечера ещё стояли холодные. Мирон, Гнус, Бес, Рыжий тоже тут были. Корч сел чуть особняком, как гостю и положено. Дарья принесла жбан кваса и осталась. Никто её не гнал — она в Хлынове голос.
Я говорить сразу не стал. Сперва выложил на расстеленную холстину горсть рубленого серебра, свиток с печатью, обрубок полосового железа.
Микула ухватил железо первым. Повертел у огня, ковырнул ногтем, взвесил на ладони.
— Полоса добрая, — сказал он хрипло. — Уклад есть?
— И уклад, и цветной металл. Полные насады, Микула.
Кузнец больше ничего не спросил. Он держал полосу и глядел на неё так, как иной на бабу не глядит.
— А это, — я развернул грамоту, — наш новый пропуск. Купеческая, с печатью Устья. Мы теперь не тати лесные, а артель. Ходим торговать открыто, железо скупаем без спросу и без пошлины.
Бурилом взял свиток, поднёс к огню. Читал он через слово, но печать понимал.
— Настоящая, — буркнул он. — Ну, сказывай, Кормчий. Как оно вышло-то. С начала.
И мы рассказали.
Говорил в основном я, но одному тянуть такое было не под силу. Волк вставлял своё про наши приключения, и вставлял так, что мужики придвигались ближе. Гнус влезал через слово:
— … а я им, значит, кланяться⁈ Я ж почтенный гость! Я им на своём языке всё, что о них думаю, — а Бес переводит: «господин изволит гневаться»!
— Ты бы поменьше изволил, — заметил Бес из тени. — На третьей заставе ты чуть не запел.
— Я вошёл в образ!
— Ты вошёл в раж. Тебе рожу от натуги перекосило, стражник решил — у тебя корчи, чуть лекаря не позвал.
Ватага ржала. Дубина утирал глаза. Даже Корч в своём углу усмехнулся в бороду.
Дальше пошло тяжелее — про Лобана и его паутину, про ночь с дымом, про три сундука чужого серебра и про расписки, которыми первый богач Устья держал за глотку сам боярский совет. Смеяться перестали. Микула забыл про железо в руках, Мирон подался вперёд, Щукарь перестал возиться с кожухом.
— И эти расписки, — закончил я, — я главным боярам вернул.
— Даром! — Дубина квасом поперхнулся. — Кормчий, ты умом-то как? Полгорода в кулаке держал!
— А ты попробуй, взыщи тот долг, — я усмехнулся. — А я посмотрю, что выйдет. Они теперь мне обязаны, да и репутация наша взлетела до небес.
Бурилом медленно кивнул. Вот это он понимал.
— И за всё за
