ней круг и выйдет ровный.
Он оглядел кузнецов сверху вниз и добавил с чувством:
— Без меня вы б тут наковали, ага. Труба из полос… Тьфу.
— Ну спасибо, дед, — сказал Микула. — Уел.
— То-то же.
Я слушал их и молчал. Всё складывалось: болванка на Микуле, полосы на Архипе, геометрия на Щукаре. Оставался последний кусок, самый неприятный.
— Дубина, — позвал я. — Ты чего молчишь?
Плотник отложил тесло. Он всё это время сидел, слушал и что-то прикидывал.
— А я, Кормчий, про другое думаю, — сказал он. — Вот выплюнет твоя дура ядро вперёд со всей дури. А сама-то она куда денется?
— И куда же по твоему разумению?
— Назад пойдёт. — Дубина поглядел на меня. — Я в бревно тесло всаживаю — и то отдаёт, а тут этакая сила. Она ж назад лягнёт, как жеребец копытом. И пойдёт эта труба по палубе гулять, покуда всех не переломает и за борт не вылетит.
— Верно думаешь, — сказал я. — Оттого труба без станка — не оружие, а погибель. И станок этот на тебе.
Дубина поднялся, обошёл чертёж кругом и присел с другого края — так, чтобы видеть трубу сбоку.
— Стало быть, лежать она должна, — сказал он. — В колыбели. Возьму дубовый комель потолще, выберу в нём жёлоб по её брюху, чтоб легла как влитая. Сверху прихвачу скобами железными, накрест. Микула, скобы скуёшь?
— Скую.
— А сзади хвост оставлю, долгий, — Дубина провёл ладонью по земле. — Упрётся в брус, в землю ли — вся дурь туда и уйдёт.
— На земле — уйдёт, — сказал я. — А на воде?
Дубина осёкся.
— Это как — на воде?
— А так. Мы её на учан поставим и с воды бить будем. Земли под ней не будет, Дубина. Под ней будет доска, а под доской сажень воды.
Плотник поглядел на меня и лицо у него сделалось скорбное.
— Кормчий, — сказал он. — А ты не хочешь эту свою дуру просто на берегу поставить? Хорошее место найдём, вкопаем…
— Хочу. Только Глеб мимо моего берега плавать не станет, он по всей реке сидит. К нему идти надо.
— Так я и знал, — вздохнул Дубина. — Ладно. Значит, так. Колоду вязать к настилу намертво не выйдет — вырвет с досками. Тут иначе надо. Тут надо, чтоб она подавалась.
— Ну-ка, — сказал я.
Дубина зачесал в бороде.
— Вот гляди. У нас лодку когда к столбу вяжут, её не насмерть тянут — веревку слабину дают, чтоб волной не оборвало. Так и тут. Колоду поставим на брусья, вдоль. Пусть она по этим брусьям назад отскочит на аршин-полтора. А сзади — тяжи и не в доску их вязать, а в кокоры, в самый костяк. Отскочит колода, тяжи натянутся и её задержат.
Он поглядел на нас, проверяя, дошло ли.
— Она как жеребец на привязи. Лягнуть лягнёт, а далеко не ускачет.
Щукарь крякнул и полез вперёд.
— Погодь, — сказал он. — Тяжи в кокоры — это ты правильно смекнул, только у учана кокоры жидкие, он под груз строен, не под этакое лягание. Их усиливать надо. Вот про то я вчера Кормчему и говорил, а он мне — крепи, крепи… — Старик обернулся ко мне с укоризной. — Так бы сразу и сказал, что тебе пушку вязать!
— Дед.
— Ну?
— Я слова «пушка» вслух пока не говорил.
Щукарь поперхнулся, оглянулся по сторонам, будто в пустом распадке кто-то мог подслушать, и понизил голос до сипа:
— Так это… стало быть, оно и зовётся эдак?
— Эдак.
— Пу-ушка, — попробовал Щукарь на язык. — Тьфу. Мягкое какое-то слово. Как пушинка. А оно вон что.
— По-другому и не назовёшь, — сказал я. — Она пущает. Что пустил — то и полетело.
— А и верно, — согласился Дубина. — Пущалка и есть.
— Не пущалка, а пушка. Привыкайте, вам с ней жить.
— Да я лучше с женой, чем с эдакой страстью…
Микула всё это время сидел на бревне и молчал, глядя на чертёж. И вдруг спросил:
— А поворачивать её как?
Все обернулись.
— Вот стоит она у тебя на палубе, — Микула ткнул пальцем. — Лежит в колоде, прихвачена, тяжами держана. А цель-то не стоит на месте, цель по реке ходит. Тебе её наводить надо: то левее, то правее, то нос задрать, то опустить. Как ты этакую тяжесть повернёшь?
Я поглядел на Дубину. Дубина поглядел на меня и заулыбался — понял, что вопрос славный.
— А вот тут, — сказал я, — мы сделаем так. Колода станет не прямо на брусьях, а на кругу.
— На каком таком кругу?
Я стёр ладонью землю и начертил заново — сверху.
— Вот настил. В нём — дубовый шкворень, стоймя. На шкворень надет круг, толстый, из плах. Колода лежит на круге. Толкнул за хвост — весь станок повернулся на шкворне, как жёрнов. Не на много, на полкруга хватит.
— А ежели она на этом кругу и назад скакнёт? — прищурился Микула. — Круг твой и выломает.
— Не выломает, если тяжи вязать не за настил, а за тот же круг. Тогда куда колоду ни поверни — тяжи всегда сзади. Отдача пойдёт в круг, круг — в шкворень, шкворень — в кокоры.
Микула пожевал губами.
— Складно. Только крепить придётся, чтобы не крутануло. — признал он. — А вверх-вниз?
— А вверх-вниз — клином. Под казённую часть суём дубовый клин. Забил поглубже — ствол задрался, выбил — опустился. Мелочь, а бить дальше или ближе будем ею.
Хвощ подал голос от своего валуна:
— Кормчий. Ты, стало быть, для этого нас и брал?
— Для этого. Наводить — не бегать. Наводить — сидеть да глазом мерить.
— Тогда ладно, — Хвощ кивнул. — Я сидеть привычный.
— Кормчий, — Прон поднял руку с култышкой, как ученик. — А клин этот забивать — то моё дело. Мне сподручно: молоток в правой, а держать не надо, клин сам стоит.
— Твоё, — сказал я. — Считай, застолбил.
Прон расплылся в улыбке. Мужик, которому бревно отняло кисть и вместе с ней всю жизнь, только что получил на войне свою должность и сиял так, будто его в бояре произвели.
Дубина между тем уже чертил пальцем, бормоча про кокоры и брусья.
— Кормчий, а размер-то? — спросил он, не поднимая головы. — Мне ж под какую длину жёлоб бить?
— Полтора аршина ствол. С казённой частью выйдет побольше.
Щукарь присвистнул.
— Ничего себе трубочка. Я думал — с локоть.
— С локоть она плюнет и всё, — сказал я. — Зелье горит не вдруг. Ему разгон нужен, покуда оно ядро толкает. Чем длиннее ствол, тем дольше давит и тем дальше улетит. С локтя мы им шагов на полста плюнем — да
