или нет. Мы с тобой сомов били, заломы растаскивали, и на том у нас уговор был. На войну ты не рядился, тут спору нет.
— Не рядился, — подтвердил он.
— Оттого я тебя и позвал, а не за спиной решал. Слушай, что могу дать. Мы ждать никого не станем — ударим сами и так ударим, что сюда никто не доберется, но… всякое бывает в жизни и ты сам это знаешь. Хотите отсидеться — уводите своих вглубь, к дальним озёрам, пока война не кончится. Дадим припас на дорогу. Останетесь дома — будет вам наша защита. А захотите встать с нами вместе — говори, чего вам надо, и сговоримся по-честному.
— А третьего нет? — спросил Корч.
— Есть третье. Уйти отсюда совсем. Только это и без меня когда-нибудь пришлось бы сделать. Место у вас доброе, реку теперь прошли мы — пройдут и другие. Не в этот год, так в следующий.
Корч постоял, глядя в огонь.
— Складно говоришь, — сказал он наконец. — И не сладко. За то и слушаю. — Он опустился на своё место. — Со своими потолкую. Ответ дам, как вернусь. Если мы с вами встанем — будем оговаривать добычу. Это сразу говорю.
— Договорились, — кивнул Бурилом, затем хлопнул ладонями по коленям и поднялся.
— Ну, стало быть, порешили. С рассвета груз разбираем до конца и работаем. Дубина, покажешь новым, где рубить. Дарья с Улитой — на котлы. Волк, набранных берёшь под себя.
— Возьму, — Волк оскалился. — С рассвета и возьму. Пусть привыкают.
— А ты, Кормчий, — Атаман поглядел на меня, — иди спать. Рожа у тебя серая. Затея твоя не сбежит, начнёшь через день.
— Завтра начну.
— Через день, — отрезал Бурилом. — Один день отдохни. Живой ты мне нужен, а не загнанный. И мастера пусть отдохнут, они тут без тебя не разгибались.
Спорить я не стал. Он был прав, а спать хотелось так, что земля под ногами качалась.
Совет разошёлся. Костёр догорал. Где-то у воды кто-то из новых тянул песню.
Глава 23
Трещит застава, стонет щит, идёт на дно княжой дозор.
Никто от нас не убежит, когда свершится приговор.
Место для работы я выбрал за перешейком, в стороне от Хлынова — распадок у ручья, куда с воды не заглянешь, а с яра не видать за ельником. Дубина за день поставил там навес, Микула перетащил туда стол, и к утру распадок уже походил на мастерскую, только без стен.
Собрались все, кого я звал. Микула с Архипом сели на бревно, Дубина точил тесло на камне, Щукарь примостился рядом и с недоверием разглядывал место — ему тут не нравилось всё, начиная с ручья. Хвощ со своими устроился рядом.
Чуть ниже по ручью, за кустами, шла своя работа. Бес, Гнус и Рыжий тёрли и мешали зелье — там стояли ступы, лежали шкуры, и оттуда несло серой.
— Кормчий! — заорал оттуда Гнус. — Мы тут насмерть провоняли! У меня уже нутро серой пахнет! Я вчера чихнул — Карасик перекрестился!
— Работай, не отвлекайся.
— Так я и говорю: работаю! Я, может, единственный на всю реку купец, который сам смерть мелет!
— Меньше говори — быстрее смелешь, — буркнул Рыжий.
Я расчистил ногой землю у навеса, взял прут и присел.
— Слушайте. Кто не понял вчера — сегодня поймёт. Мы делаем оружие. Такого нет ни у Глеба, ни у кого на этой реке.
Я провёл на земле две черты. Между ними — третья, поперёк, у самого конца.
— Вот. Железная труба. С одного конца заперта наглухо. Внутрь сыплется наше зелье. Поверх зелья закатывается круглое ядро. Сзади малое отверстие — затравка, туда огонь. Зелье вспыхивает, ему деваться некуда, и оно выплёвывает ядро вперёд. С такой силой, что тому ядру ни борт, ни щит, ни кольчуга не помеха. Летит дальше, чем стрела из лука.
Тишина в распадке стала полная. Даже у ручья перестали греметь ступами.
Микула глядел на мои каракули. Потом медленно поднял голову.
— Кормчий. — Он говорил осторожно, как говорят с больным. — Ты в кузне-то давно бывал? Ты хоть раз видал, что делается, когда в горн вода попадёт? Малая капля — а рвёт так, что углями всю рожу иссечёт. А ты хочешь зелье в железо запереть. Да оно эту твою трубу разорвёт, как гнилую тряпку. И нас с ней.
— Разорвёт, — согласился я.
— Ну вот. — Микула развёл руками. — Сам говоришь.
— Если сделать глупо — разорвёт. Мы сделаем умно.
— Мудрёно ты говоришь, — вступил Архип. Он до сих пор молчал, приглядывался. Мужик был широкий, с обожжённой шеей, и глядел исподлобья. — Я в Заречье шесть лет свой горн держал. Железо знаю. Из полос трубу собрать — оно ладно, бочку и я собрать могу. Только бочка воду держит, а ты в неё огонь льёшь. Огонь в щели пойдёт, Кормчий. Он в любую щель пойдёт, ему всё равно. И вылезет он у нас промеж полос, и порежет нас же нашим железом.
— Про щели после скажу, — сказал я. — Микула, как тебе Архип как мастер?
Кузнец поглядел на Архипа, потом на меня.
— Хороший мастер. Мы вчера поговорили, всё обсудили. Одному мне такое не сковать, а он мастер добрый, — Микула помолчал. — И зуб у него на Лобана и на Устье. Так что молчать ему сподручнее нашего.
— Архип, — я поглядел на нового. — То, что тут услышишь, стоит дороже всего, что у тебя было и что отняли. Проболтаешься — умрёшь, и не от врага, а от своих. Идёшь в дело?
Архип помолчал. Пожевал губами.
— У меня та жизнь и Лобан кузню отняли, — сказал он ровно. — Я с бабой и тремя ртами по паперти ходил и руку тянул, а руки у меня, Кормчий, — он поднял чёрные ладони, в старых ожогах, — вот эти руки. Ими сотни топоров сделаны. — Он опустил их на колени. — Молчать буду. Ты мне только дай эту твою трубу сделать и поглядеть, как она чью-нибудь башку разнесёт. Мне того довольно.
— Довольно, — сказал я. — Тогда слушай, как мы огню щели заткнём.
Я снова присел к чертежу. Стёр ладонью поперечную черту и на её место нарисовал воронку — узким концом назад, широким вперёд.
— Вот жопка нашей трубы. Только это не заглушка и не пробка. Это цельная железная болванка, кованая из одного куска. И внутри неё выбита воронка. Узкой стороной назад, к затравке. Широкой — вперёд, в ствол.
— Это на кой? — нахмурился Микула.
— Скажи мне вот что. Меха твои через что дуют?
— Через сопло. — Кузнец пожал
