девья окна тоскует зазноба в светёлке одна.
Утро выдалось ясное, и весь Хлынов завтракал под открытым небом. Котлы стояли в ряд, за ними распоряжались Дарья с Улитой, а народ подходил с мисками и рассаживался кто где — на брёвнах, на камнях, прямо на земле. Четыре сотни ртов — это уже не лагерь, это утренний торг, только вместо криков зазывал стоял ровный гул да стук ложек.
Дубина доел, утёр бороду и объявил на всю поляну:
— Мужики! Баню вчера к ночи довели. Каменку переложили, полок настелили, дверь новую навесили. Сегодня протопим ещё раз, чтоб выстоялась, а к вечеру — милости просим.
Поляна отозвалась гулом, и гул был одобрительный.
— Наконец-то!
— Я уж думал, до зимы дотерплю.
— Дед, а веники?
— Веники бабы навязали, — отозвался Дубина. — Березовые. Так что не отвертитесь.
— Ох, славно… — протянул Лыко, потягиваясь. — Я после Устья до сих пор себя чужим чую. Там хоть и мылись в бане, а всё одно чужая. А тут по-людски будет.
— Мыться-то оно хорошо, — сказала Дарья от котла, и голос у неё был такой, что весёлые примолкли. — Да только мыло у нас кончилось. Последний кусок вчера истёрли. Так что мойтесь, милые, золой да песочком. По старинке.
Тут поляна взвыла всерьёз.
— Как кончилось⁈
— Дарья, побойся богов!
— Варили же!
— Варили, — отрезала Дарья. — А потом толпа народу приплыла, и всех этих четырёх сотен мыться потянуло. Что было — то и разошлось.
Я доел кашу, поставил миску и поглядел через поляну на Карасика. Он сидел со своими и делал вид, что разговор его не касается. Только уши у него были красные.
— Карасик, — позвал я.
Пацан вскинулся.
— Твой выход, мыловар. К вечеру мыло нужно.
— Так это… — Он проглотил кашу. — За день-то успеем?
— Успеем, если сейчас начнём. Артель бери всю, котлы у нас теперь есть, я в Устье ещё два прикупил. Сало у Дарьи, зола есть, соль дам. Сам с вами пойду.
Карасик встал.
— Гринька. Смоляк. Сёмка. — Он оглядел своих. — Все пошли. Доедайте на ходу.
— И я? — Сёмка приподнялся, опираясь на палку. Хромую ногу он подволакивал, и на всякую работу его брали последним.
— И ты. Ты у нас за огнём смотреть будешь, там бегать не надо, там голова нужна.
Сёмка просиял и поковылял следом так резво, что чуть не обогнал остальных.
Варочное место у нас было своё, обжитое ещё до Устья — ниже по берегу, за поворотом, чтобы вонь несло от жилья. Там без нас Дубина с мужиками сделали навес, чурбаки расставили и старый котёл на подпорки водрузили. Теперь к нему прибавились два новых, и Карасик, поглядев на это богатство, сразу же начал распоряжаться:
— Ставим все три. Гринька, тащи камни, подпорки клади. Смоляк — за водой. Сёмка, дрова коли и следи, чтоб огонь ровный был, а то у нас в прошлый раз пригорело.
Мальцы разбежались. Карасик обернулся ко мне, слегка смущаясь своей командирской удали.
— Так три котла-то на что, Кормчий? Столько сала нету.
— Сала хватит, я прикупил в Устье. А три котла затем, что варить будем три разных мыла.
— Как это разных?
— Сейчас покажу.
Я принёс короб с травами, которые бабы натаскали ещё третьего дня, и вывалил на чурбак. Ребята сгрудились. Мята, ромашка, чабрец, а сверху — охапка свежей еловой хвои, что я сам нарезал по дороге.
— Мыло у нас честное, — сказал я, — а пахнет старым салом. Мыться таким можно, но не так приятно. Значит, будем варить разное. В первый котёл пойдёт хвоя — дух лесной, свежий, мужикам после работы самое то. Во второй мята — она холодит, мыло лёгкое будет. В третий ромашка с чабрецом — мягкое получится, для женщин и малых, кожу не дерёт.
— А просто кинуть их туда нельзя? — спросил Гринька, возвращаясь с камнями.
— Нельзя. Кинешь целиком — будет мыло с мусором, потом это всё с себя в бане счищать. Тут иначе надо.
Я взял четвёртый горшок, малый, и поставил на угли отдельно.
— Гляди. Отвар надо сделать. Крепкий, чтоб вода духом пропиталась насквозь.
Хвою я нарубил мелко, ножом на чурбаке, а потом ещё и помял в горсти, чтоб пустила смолу. Бросил в горшок, залил водой, придвинул к жару.
— Хвоя дух отдаёт неохотно, её долго варить. А мяту — наоборот, чуть перекипятишь, и весь запах вон. Её кинем в самом конце и снимем.
Работали до полудня. Пацаны варили сало, я стоял над своими горшками и нянчился с ними, как алхимик. Пробовал отвар на запах, доливал, добавлял. Хвойный сперва вышел жидкий, и я дал ему упариться вдвое, пока не пошёл настоящий смолистый дух — такой, что в носу защипало. Ромашку с чабрецом смешивал наугад, по горсти туда-сюда, и нюхал, покуда не поймал мягкий, чуть сладкий запах. Никогда ничего подобного не делал, но вот научился.
— Кормчий, — Карасик глядел на меня от своего котла с уважением. — Ты будто зелье варишь.
— Я и варю зелье. Только доброе.
Отвары процедили через тряпицу, дважды, чтоб ни листочка. К тому времени в котлах загустело: варево уже не булькало, а ухало, лениво выплёвывая пузыри, и палки в нём ходили тяжело.
— Вот теперь лей, — сказал я. — Перед самой солью. И мешай крепче, чтоб разошлось по всему.
Разлили отвары по котлам. Хвойный дух ударил первым и перебил вонь так, что Смоляк ахнул:
— Ух ты! Как в бору!
— То-то и оно.
Соль кидали по три горсти, как я учил Карасика ещё на яру, и варево отзывалось знакомо. Шипело, отслаивало тёмную воду вниз, а наверх выносило густую белую массу.
— Идёт! — заорал Гринька. — Кормчий, гляди, идёт!
— Идёт, — согласился я. — Снимайте с огня и выкладывайте на камни стынуть. Только по разным местам, не мешайте сорта. И запоминайте, где какое.
— А как запомним-то?
— А вот так. — Я подобрал три щепки и воткнул рядом с каждой кучей. — Гляди: с зарубкой одной — хвоя. С двумя — мята. С тремя — ромашка. Всё, что делаешь, помечай, Карасик. Ремесло без счёта — не ремесло, а гадание.
— Я не умею считать-то толком, — признался он. — До десятка умею, а дальше путаюсь.
— Значит, пойдёшь к отцу Никодиму, — сказал я. — Он теперь малых грамоте учит. И ты пойдёшь, и вся артель твоя пойдёт.
Пацаны застонали хором.
— Кормчий, ну на кой⁈ — взвыл Гринька. — Мы ж работаем!
— Мыловару счёт нужен. Сколько сала использовал, сколько золы, сколько травы. Записал — и завтра сваришь ровно такое же. Не записал — будешь всякий раз варить наугад,
