пошла. Совсем другая, не та, к которой я привык. И назад её уже не завернёшь.
— Не завернёшь, — согласился я.
— Ну и ладно, — сказал Бурилом. — Ну и хрен с ней.
И побрёл к берегу, разводя воду грудью.
* * *
Утро было такое, каких по весне выпадает немного: тихое, тёплое, с молочным туманом над водой, который таял на глазах.
Хлынов завтракал. За ночь всё отоспалось после бани, и народ сидел у котлов разомлевший, добрый, ленивый. Даже ел медленнее обычного.
Троица устроилась неподалёку от меня. Гнус доедал вторую миску, Рыжий свою давно доел и сидел молча, а Бес ковырял ложкой без особой охоты.
— Кормчий, — сказал Гнус, отставляя миску. — Вот скажи мне, как человек человеку. Долго нам ещё эту серу нюхать?
— Долго.
— Я так и знал. — Он вздохнул. — Мы вчера в бане мылись — а от меня всё одно серой несёт. Изнутри несёт, понимаешь? Дарья говорит: Гнус, от тебя аж на два шага чёрту дурно.
— А ты в мятном мыле искупайся, — посоветовал Лыко с соседнего бревна. — Будешь чёрт с мятой.
— Тебя не спросили.
— Так я ж по-доброму.
Гнус поднялся, отряхнул колени.
— Ладно, братцы. Пошли, что ли, смерть молоть.
— Пошли, — Бес встал следом.
Рыжий поднялся молча.
Они двинулись вниз по берегу, к своей лощине за ручьём, и Гнус на ходу оборачивался и вещал:
— Вот вернёмся мы с войны, Кормчий, и я тебе скажу: мне за вредность работы отдельная доля положена! Все мечами машут, а я, может, единственный, кто с этой дрянью на «ты»!
— Договоримся.
— Ты запомни! При свидетелях сказано!
Они ушли. Я доел кашу, отдал миску и пошёл было к кузне — надо было поглядеть, как идёт прошивка.
Дошёл шагов на двадцать когда за поворотом берега грохнуло.
Звук покатился по реке, отскочил от того берега и вернулся звонким эхом.
Глава 25
Не плачь, ненаглядная, слёз не роняй,
Иду за хабаром в неведомый край.
Ты тянешь кудель при неровной свече,
А недруга сабля звенит на плече.
Я бежал и знал, что этого быть не может.
Зелье на воздухе не рвёт. Насыпь горкой, поднеси огонь — оно пыхнет столбом, зашипит, дымом задавит полберега, но не ударит. Чтобы ударило, ему нужна теснота. Стены, которые не пустят огонь вон и заставят его рвать наружу всей силой.
Значит, эти трое нашли куда его засыпать и заткнуть. Паразиты.
Ноги несли сами, песок уходил из-под подошв, а в голове раскладывалось поганое. Я знал, что делает такое с человеком, который стоял слишком близко. Оторванные пальцы. Посечённая рожа. Глаза.
За спиной топотало — бежал не я один. Ближе всех молотил ногами Клещ, за ним кто-то из новых, дальше стучал сапогами Волк, и голос его я слышал сквозь свой хрип:
— Куда⁈ Стой, дурень, куда лезешь без железа!
За поворот я вылетел первым — и встал.
Все трое паразитов были живы.
Стояли посреди поляны в десятке шагов от того, что осталось от бревна. Чумазые, оглушённые, но целые. Шапка у Гнуса съехала на ухо, Рыжий тряс головой, будто ему воды в ухо налили, а Бес глядел на бревно и не двигался вовсе.
Бревно лежало у ручья. Вернее, лежало то, что от него осталось. Полую сухую колоду, что мы таскали на дрова, развалило вдоль. Щепа была разбросана веером по песку, кора клочьями, а шагах в тридцати, у самой воды, торчал забитый в мокрый песок деревянный чурбак.
Я выдохнул. Потом набрал воздуху, но орать не стал.
— Живые?
Гнус повернулся ко мне. Глаза у него были круглые, а голос вышел вдвое громче нужного:
— Кормчий! Оно стрельнуло!
— Вижу.
— Да не просто, а прям рвануло! — Он шагнул ко мне, размахивая руками. — Оно чурку выплюнуло! Мы её забили намертво, я сам обухом заколачивал, вот такую, в две ладони! А оно её вышибло и вон куда всадило! Это ж сколько будет? Тридцать шагов? Сорок?
На поляну вываливались остальные. Клещ встал рядом со мной, поглядел на бревно и присвистнул. Волк подошёл с топором в руке, оглядел щепу, троих чумазых, чурбак в песке — и опустил топор.
— Это они, что ли, балуются? — спросил он.
— Они.
— А я, дурак, бежал, — Волк сплюнул. — Думал, Глеб пришёл.
— Так и я думал, — просипел Клещ, отдуваясь. — Я ложку бросил. Полную. Каша там осталась.
— Твоя каша не убежит.
— Она-то не убежит, а Дарья не поймёт.
Народу набегало всё больше — на поляну сыпались от котлов, лезли поглядеть, галдели. Кузнецы и Волк начали их разворачивать: все нормально и нечего здесь смотреть. Молодцы.
Я стоял и глядел на разнесённую колоду, и злость поднималась во мне, как вода в весенней протоке.
Могло убить. Разнести колоду на них, вогнать эту чурку кому-нибудь под ребро, выжечь глаза. И остался бы я без Беса, без Рыжего и без единственного человека на реке, который умеет и молчать где надо, и трепаться где надо.
— Кто придумал, поганцы? — прошипел я, делая шаг навстречу.
Троица переглянулась. Гнус спрятался за Беса.
— Ну… — Гнус поскрёб под шапкой. — Все придумали.
— Он придумал, — сказал Рыжий, кивнув на Гнуса.
— Благодарствую, предатель! Век твоей доброты не забуду! — взвизгнул Гнус и отпрыгнул еще дальше.
— Не за что.
— Я спрашиваю: как дошли до такого?
Гнус собрался и я увидел, что оправдываться он не станет — он этим гордился.
— А вот как, — сказал он. — Я тебя, Кормчий, сколько раз спрашивал: сколько зелья в твою трубу класть? А ты мне: после скажу, после скажу. А мы который день мелем и не знаем, для чего мелем. Мне что, до старости толочь и гадать? Ну и стали думать. Ты ж сам объяснял при всех: труба, зелье, ядро сверху, огонь сзади. Мы и говорим: чего гадать-то? Давай проверим.
— И на бревне проверили?
— Ага, — он показал на остатки колоды. — Она полая была, гнилая изнутри. Чем не труба? Дупло почистили, зелья на дно, чурку сверху вбили. Дырку сзади проткнули, фитиль сунули.
— Далеко отходили?
— За тот камень, — сказал Бес.
Он сказал это тихо, и по нему было видно: посчитал уже, что могло выйти. Бес считал такое быстро.
— За камнем легли, — добавил он. — Фитиль долгий брали.
Хоть за камнем и ума лечь хватило.
— И что вышло?
— С первого разу ничего, — оживился Гнус. — Пшикнуло, дым пошёл, чурка на локоть выехала и села. Мы решили, что мало сыпнули. Прибавили вдвое. Тут уже фыркнуло, чурку выкинуло шагов на пять. Мы посидели, подумали — и
